Курсы кройки и шитья

Курсы кройки и шитья

Хорошая работа

Говорят, что были времена, когда инженер мог позволить себе приходить на службу в крахмальной сорочке, при галстуке и безукоризненных манжетах, выглядывающих из рукавов щегольской форменной тужурки. Железо ворочали чумазые пролетарии, постепенно наливаясь классовой ненавистью. Чем это кончилось, знают все. После всех великих потрясений, ломки, разрухи, восстановления, индустриализации, войн, снова восстановления и так далее, на свет появились инженеры новой формации.
Сами знаете, какие. Как в анекдоте шестидесятых годов. «Дореволюционный инженер бывал до синевы выбрит и слегка пьян. Эрудиция его (помимо профессиональной, конечно,) простиралась от Баха до Фейербаха. Инженер в наши дни слегка выбрит, до синевы пьян, а эрудиция его лежит от Эдиты Пьехи до: «Иди ты на ...!». Учитывая нынешние реалии, Э. Пьеху можете заменить кем угодно, хоть Стасом Михайловым. И ещё один – покороче. «Техническая интеллигенция отличается от интеллигенции в целом так же, как техническая вода - от питьевой».
Мы трудимся плечом к плечу с рабочим классом. Разве что при советской власти рабочий класс получал спецодежду, инженерам она не полагалась. Рабочий класс имел нормированный рабочий день, и, в случае необходимости, получал сверхурочные и отгулы. Технической интеллигенции досталось ненормированное рабочее время. Правда, эта дискриминация, придуманная в угоду идиотским коммунистическим идеям, обходилась при первой же возможности. Искусственно насаждаемый советской властью антагонизм быстро испаряется, когда бригада трудится, как единое целое.
Крышка промежуточной станции кабельной линии связи – штука достаточно тяжёлая. В зависимости от типа аппаратуры: от 16 до 56 кило. Ещё есть крышки от колодцев, люки, колпаки, защитные экраны, состоящие из многочисленных чередующихся слоёв стали и свинца. Сама аппаратура укладывается в контейнеры. Если попросту, то это коробки, ящики, сундуки из четырёхмиллиметрового котельного железа. Тоже не слишком лёгкие. А если мы ставим нашу аппаратуру в шахту, там она помещается в такие же коробки, но уже из толстой броневой стали, которая может выдержать и обвал породы, и удар кувалдой расстроенного чем-нибудь и срывающего злость на непонятной железке горняка. Бывало и такое.
И всё это приходится ворочать. Своими руками. В любую погоду. Летом и зимой. В тундре и тайге, в степи и в горах. А если работаешь в подземных сооружениях, там свои прелести. Сырость, вонь, грязь и крысы. В угольной шахте ещё и страшно.
Естественно, все это даром не проходит. Впрочем, назовите мне специальность, которая была бы абсолютно безопасной, да вдобавок ещё бы и радовала. Линейщикам досталось чуть больше других. Такая уж у нас профессия! Поэтому рано или поздно, но попадали мы в нашу родную медсанчасть. Лечиться и даже отдыхать. Если диагноз позволит.

Умный в горы не пойдёт, умный гору обойдёт
(Альпинистская поговорка)

По правде говоря, первую травму своего несчастного позвоночника я получил не на работе. В альплагере. Когда начались тренировки и первые восхождения, оказалось, что жена не переносит разреженный воздух Приэльбрусья. Горная болезнь. А сидеть в лагере и ждать, пока вся остальная компания вернётся с восхождения – скучно и обидно. Поэтому я потихоньку переложил почти весь наш груз в свой рюкзак, а в её запихнул только наши пуховки. Инструкторы ничего не заметили, дали «добро» на восхождение, и мы пошли навстречу приключениям. Фокус удался, она героически прошла весь маршрут. А мне досталось. Когда уже возвращались в лагерь, надо было перепрыгнуть пересекавший тропу ручеёк. Мелкий, продолбивший в склоне неглубокое и неширокое русло. Я шёл замыкающим. Инструктор Миша – следом. Нина со своим невесомым рюкзачком легко перепорхнула через несерьёзное препятствие. А я недопрыгнул. Совсем чуть-чуть. Повалился пузом на обрывистый бережок, судорожно уцепился руками. Проклятый рюкзачище тащил меня в воду. Не утонешь, но всё равно неприятно продолжать путь в мокрых штанах и всем объяснять, что это не от страха, а в ручей упал. Рывком подтянулся, выбрался на берег, и пошёл догонять группу, делая вид, что ничего не произошло. Метров через двести почувствовал, как дико болит спина. Виду подавать нельзя. Не дай Бог, обнаружится наш трюк с грузом. Но от Мишиного недрёманного ока не спрячешься.
- Ты чего ковыляешь? Нога?
- Нет, Миша, всё в порядке.
Опытный Миша слегка приподнял рюкзак.
- Ты что, камней туда напихал?
- Тушёнка несожранная. Сухари. Барахло всякое.
- Значит, спина.
Добрый Миша стянул с меня рюкзак, протянул свой. Он оказался неожиданно лёгким. Мой легко вскинул на плечо.
- К вечеру к источникам придём. Там привал. Залезешь в лужу, я покажу где, и лежи там, пока не отпустит.
К вечеру, действительно, пришли в совершенно сказочное место. Распадок. Из одного скалистого склона бьёт источник нарзана. Холодного, обжигающего рот. Из другого вытекает ручей горячей минеральной воды, густо пахнущей сероводородом. Его русло покрыто ржаво-красным налётом, резко выделяющимся на сером граните. На дне распадка естественная или выдолбленная людьми ванна. Туда стекают оба источника. В ванне блаженствует дедушка. Аксакал. Аккуратно подстриженная седая борода. Рядом на камушке женщина. Вся в чёрном. На нас не смотрит. Прикрывает чёрным платком рот и подбородок. Выше распадка щиплет бедную травку стреноженная лошадь. Сбрасываем рюкзаки, тянемся с котелками и фляжками к нарзану. Тем временем аксакал подымается в воде во весь рост, ловко выбирается на берег. Плавок на нём, естественно, нет. Тело выглядит гораздо моложе обожжённого солнцем морщинистого лица. Мускулатуре позавидует любой альпинист. Женщина (дочь? жена?) кутает его в одеяло. Он неторопливо одевается, перебрасываясь с Мишей словами на непонятном языке. Снимает путы и лихо, как молодой джигит, взлетает в седло. Выезжает на тропу. Женщина молча идёт следом. Миша подталкивает меня к воде.
- Давай, быстро. Чем раньше окунёшься, тем быстрее пройдёт. Что я, не вижу. Спину ты потянул, когда выкарабкивался. Давай. Вода чистая, проточная.
Действительно, из ванны вытекает ручеёк и убегает вниз по склону. Лезу в воду. Сперва она обжигает, сероводород выжимает слёзы. Тело сразу краснеет, покрывается мелкими пузырьками газа. Через минуту боль проходит. Миша с видом доктора Айболита стоит на краю ванны.
- Ну, как?
- Здорово! И не болит совсем.
- Ты не радуйся раньше времени. Не дай Бог, если позвонок сдвинул. Ладно, завтра перед тем, как тронемся, успеешь искупаться ещё раз. А теперь вылезай. Долго нельзя с непривычки. Сердце прихватит.
- А дед?
- Он привычный. Скоро восемьдесят, а жену молодую взял.
- Так это жена?
- А ты думал, дочка? По возрасту точно, в дочки годится. Вот он сюда часто ездит, чтобы жена не скучала. Ладно, вылезай.
После ужина вся наша группа полезла в воду. Крик, визг, брызги. Миша терпел безобразие несколько минут, потом разогнал всех по палаткам. Завтра большой переход. Всем спать. Меня пустил полежать в воде уже после отбоя.
Утром я ещё раз принял эту чудодейственную ванну. Возвращение в лагерь прошло без приключений. И ничего не болит. Хорошо!
Отпуск, как водится, пролетел очень быстро. В оставшиеся дни наша группа на восхождения уже не ходила. Гуляли налегке по окрестностям. Спина меня не беспокоила. Решил, что обошлось. Зря.
Случай был, конечно, из ряда вон. В нашей группе был некто Вася. Работал в Донецке на шахте. Рослый, здоровый амбал. На тренировки и тем более восхождения не ходил. Говорил, что приехал по профсоюзной путёвке отдыхать, а не по горам скакать, как архар или тур какой-нибудь. Отдыхал он преимущественно в шашлычной недалеко от лагеря.
И вот однажды вечером, возвращался он из этой шашлычной в лёгкой меланхолии. Скучно ему. А путь лежал мимо скалы «Кругозор», на которой мы упражнялись в скалолазании. В отриконенных ботинках , с ледорубами, обвязанные страховочными фалами. Под неусыпным надзором инструктора. Поглядел Василий на эту скалу и потянуло его на подвиги. Полез. В лёгких парусиновых брюках, трикотажной тенниске «бобочке», в кожаных сандалиях. Ни тебе ботинок, ни страховочного фала, ни инструктора. Просто взял и полез. И залез. Целый и невредимый стал на самую вершину, где была ровная площадка величиной с письменный стол и ближе к краю «зуб» - скальный выступ. Правду, значит, говорят, что Бог бывает милостив к пьяным и чудакам.
Постояв на верхушке, полюбовавшись открывающимся с вершины действительно великолепным видом, Вася малость протрезвел на ветерке, продрог, и ему захотелось домой. Глянул вниз. Коленки затряслись, и он лёг на площадку, вцепился в камень. Полежал. Замёрз окончательно. Наконец, отчаявшись, стал орать. Точно, как знаменитый отец Фёдор из «Двенадцати стульев». «Снимите меня!». Орал, орал, охрип. Тем временем, в лагере обычное завершение дня: построение, перекличка, спуск флага, отбой. На перекличке обнаружилась пропажа. По установившейся традиции все группы идут спать, а группа, в которой недостача, ищет пропавшего. До победного конца: пока не найдут, группа в свои палатки не возвращается.
Мы разбились на тройки, стали прочёсывать окрестности. Никого. По дороге от автобусной остановки, как раз мимо шашлычной и «Кругозора», идут на ночлег припозднившиеся инструкторы и медсестра. Жалеют нас и говорят, что на «Кругозоре» кто-то не то воет, не то плачет, а скорее всего, матерится. Правильно. Василий одновременно звал на помощь, матерился и оплакивал свою судьбу. Мы не поверили, но к Кругозору пошли. Миша на всякий случай зычно спросил:
- Васька, так твою мать, ты чего орёшь?
- Ребята, слезть не могу!
Облегчение было огромное. Сходили, не торопясь, в лагерь, взяли верёвки, страховочный пояс. Миша в считанные минуты поднялся на верхушку, было слышно, как он объясняет бедному Васе, кто он такой. Потом перекинул верёвку через защищённые штормовкой плечи, конец надёжно закрепил на страховочном поясе, надетом на бедного Васю. Другой конец держали стоящие внизу парни. Ещё одну верёвку тоже привязал к поясу, конец сбросил вниз, приказал мне оттягивать Васю от стенки, чтобы при спуске бедняга не расшибся и не ободрался о скалу. Потом скомандовал:
- Травите помалу конец. Следите, он всё время должен быть натянут. Спуск я буду регулировать. А ты (это он мне) оттягивай его от стенки!
Лёг грудью на выступ. Стал перепускать верёвку через плечи. Подтолкнул Ваську к краю площадки.
- Пошёл, мать твою за ногу! Вниз пошёл! Убью, гад!
Оказалось, инструктора Вася боялся больше, чем высоты. Вскоре он кулём болтался в воздухе. Я оттягивал его от стенки. Вдруг дико заболела спина. Главное, внезапно. Я невольно отпустил верёвку. Вася стукнулся о стенку. Кажется, он уже стал приходить в себя, потому, что заорал.
- Держи верёвку, сволочь! Убью на хрен!
Вскоре Вася уже стоял рядом с нами. Его била крупная дрожь. Молчал. Стыдно. Мы же неожиданно прониклись к спасённому самыми тёплыми чувствами, жалели его. Угостили сигаретой. Спустился Миша, как ни в чём не бывало, похлопал нашего героя по плечу, скомандовал:
- Собираем снаряжение. И по палаткам. Завтра поговорим.
Промучившись ночь, утром пошёл сдаваться к нашей медсестре. Она втёрла мне в спину какую-то вонючую мазь, баночку дала для дальнейших притираний. Боль прошла. А через день была заключительная торжественная линейка, вручение значков «Альпинист СССР». И мы разъехались. В горы я больше не ходил. Пристрастился к байдарке. Значок всё же носил на лацкане пиджака. Потом он куда-то делся. Жалко, конечно.

Дон Жуан – нарушитель режима

По возвращении из достопамятного отпуска в родную контору, немедленно был послан на пуско-наладку. Линия под Москвой. Повезло. Можно дома ночевать. Однако счастье, как обычно ему и полагается, длилось недолго. В один далеко не прекрасный день стоило мне поднять крышку очередного колодца, спину, как любили писать в старых романах, пронзила жгучая боль. Было очень скверно. Пришлось спешно возвращаться домой. И на следующий день я уже лежал в неврологии в нашей медсанчасти. Травматический радикулит. Ванны, массаж, уколы. В палате – весёлая компания коллег. Большей частью – товарищи по несчастью. Молодые ребята. Инженеры, электромеханики. Из восьми пациентов только один был постарше. С нами как-то не очень общался. А однажды после отбоя смотрим – его койка пустует. Не иначе, домой сбежал, решили мы. И ошиблись.
Ночью нас разбудили крики и топот ног в коридоре. Вскоре появился и наш беглец под конвоем злющего спросонья дежурного врача и смеющейся медсестры. Дядя оказался большим шалуном. Во время ужина, когда все сидели в столовой, он пробрался в женскую палату и заполз под стоявшую у стены койку. Позже, на допросе признался, что хотел пошутить. Подождать, когда все дамы уснут, и тогда выскочить из-под койки с весёлой песней на устах. Такой вот шутник из неврологии. Под койкой было темно, тепло и тихо. Затейник наш заснул. Спал крепко, не слышал, как над ним скрипит панцирная сетка под внушительными телесами одной из пациенток. Ночью проснулся. Мрак. Куда попал, не понимает. И почему под ним линолеум, а не казённая простыня. Стал подниматься – ткнулся головой в холодный металл койки. Забился в ужасе в тесном подкроватном закутке. Заорал. Страшным голосом, а ведь собирался спеть что-нибудь весёленькое и ласковое. Дамы вытащили беднягу на свет. Бить, правда, не били. Кто-то уже жал на тревожную кнопку.
Утром на обходе наша зав. отделением, добрейшая Надежда Петровна, войдя в палату, первым делом спросила:
- А где же наш сладострастник? Ах, вот он! Дон Жуан ты наш.
И уже ординатору:
– На выписку его. Сегодня же. С нарушением режима. И письмо на работу не забудьте.
Бедный чудик.
Прошли две недели. Меня быстро поставили на ноги и отправили долечиваться в физиотерапевтическую больницу. Рапные ванны, массаж, ультразвук. Вечером – домой. Целый месяц. Известно, что лечение редко бывает приятным, а тут – практически санаторий. Просто подарок судьбы. Нечасто такое бывает. Выписался, очень недолго посидел в лаборатории, и снова в путь.

Красивое слово – грыжа

Командировка лёгкая. Контроль состояния опытной линии. Измерения. Режим штатный. Потом отчёт. На этот раз Прибалтика. Осень, дожди, слякоть. Кругом чужие люди. И очень хочется домой. Мои мечты о доме вскоре сбылись. Но какой ценой! Когда выезжаешь на линию на институтской машине, водитель всегда помогает открыть станцию, поднять её тяжеленную крышку. Но мне не повезло. Отработав своё, вернулся в Москву наш шофёр Костя. Смена пришла не сразу. Поехал с местным водителем, который уже прославился тем, что как-то, подъехав к подъезду гостиницы к условленному времени, ждал десять минут, потом развернулся и уехал, «не заметив» наших сотрудников, орущих и машущих руками в дверях. Они опоздали на 10 минут 30 секунд, спокойно объяснил он потом на «разборе полётов». Вернули его через час после крупного разговора с главным инженером областного управления. Вот так нас приучали к прибалтийской пунктуальности. Справедливости ради, скажу, не приучили.
Так вот, этот гад пунктуальный в ответ на мою просьбу помочь поднять защитный колпак и крышку с промежуточной станции сказал, что это в его обязанности не входит. Пришлось самому корячиться под его насмешливым взглядом.
Вечером отчаянно заболело внизу живота. Ни охнуть, ни вздохнуть. Ущупал какую-то опухоль, переполошился. В местную поликлинику обращаться бесполезно. Дозвонился в Москву, получил добро от начальства, сел в утренний поезд. Когда вечером доплёлся до родного дома, стало совсем худо. Перепуганная жена вызвала «Скорую».
Больница - в нашем районе. Три автобусные остановки от дома. Посмотрели, сказали, что паховая грыжа. Вкололи обезболивающее. С утра – подробный осмотр, анализы. Сказали: случай простой, завтра – на стол. Хирург Аркадий Иванович во время осмотра поинтересовался, кем был мой отец.
- Учитель истории.
- Где?
- Здесь. В Перово. Директор школы. И преподавал историю и Конституцию СССР.
- Я учился у него. Как он? Жив – здоров?
- Уже четыре года, как умер. Второй инфаркт.
- Какой мужик был! Умница! Если бы не он, разве я стал бы врачом. Сел бы в тюрягу, как почти все кореша. Он меня заставил ведь после семилетки пойти в восьмой класс. От ментуры отмазал. Ну, это долгая история. Как–нибудь, будет время, расскажу. И посоветовал в медицинский сдавать. Я боялся, а он обнадёжил. Человеком сделал. И не меня одного. Ну, а ты как? Говоришь, связист. Почему не учитель?
- Нет таких талантов. Как говорится, на мне природа отдыхает . Я - линейщик. Езжу по стране, аппаратуру ставлю на линии связи. Вот, допрыгался.
- Не дрейфь. Случай у тебя простой. Парень ты здоровый. Прооперируем в лучшем виде. Ты у меня вторым завтра пойдёшь. Отдыхай. И ни о чём не думай.
- Долгая история?
- Операция не больше часа. Потом недельку полежишь у нас. Швы снимем. И домой. На работу – через месяц, примерно. Это уже ваш хирург в медсанчасти пусть решает.
Ушёл. Сестричка повела меня в уборную. Сортир наш состоял из двух комнат: собственно отхожее место и довольно просторный предбанник – курилка. Сестра согнала с продавленной медицинской кушетки курильщиков, уложила страдальца на грязнущий дерматин, ловко спустила трусы (мои, мои, не ухмыляйтесь) и стала тупой безопасной бритвой скоблить причинные места. Курильщики столпились вокруг, комментируя происходящее. Цитировать не буду. Бумага не вытерпит. Дама внимания не обращала. Привыкла. Когда экзекуция окончилась, спросил:
- Теперь в душ?
- Сегодня женский день.
И наши мужики получили ещё один повод для комментариев.
Утром, голодного, наколотого полудюжиной инъекций, голого, дрожащего под простынёй от холода и страха, меня повезли на каталке навстречу судьбе.
Судьба была ко мне милостива. В операционной тепло, лежать удобно, под голову подложили подушку. И совершенно не больно. Что делал мой хирург, я, разумеется, не видел. Нас разделяла ширма из белой ткани. Говорить она не мешала. Аркадий спрашивал об отце. Разговор как-то незаметно перешёл на многочисленные шрамы на его теле. И я стал рассказывать, откуда у отца на спине был отпечаток подковы (гражданская война), на левом боку - два пулевых отверстия (коллективизация), на животе - страшный и корявый крестообразный шрам (осколочное - Отечественная война). Аркадий комментировал. Разговор прерывался короткими командами хирурга. Звякали бросаемые в таз инструменты. Потом Аркадий неожиданно сказал:
- Шейте! Ну, всё. Нормально. Сейчас девочки зашьют, поле обработаем. И лежи, отдыхай.
Посмотрел, как две стажёрки, очень красивые и явно нездешние брюнетки штопают моё брюхо, и добавил:
- Видал красоток? Стажёрки. Куба. Одно плохо: языка почти не знают.
И пошёл отдыхать. А меня повезли в палату.
Палата большая, но из-за наплыва страдальцев поставили дополнительные койки. Тесно. В середине – маленький пятачок. Стол и несколько стульев. Стол с утра до вечера оккупируют доминошники. Я - в палате второй день. Познакомился только с соседями. Говорят, это палата лёгких. Операции простые: аппендицит, грыжа, зарастание крайней плоти.
Забежал на минуту Аркадий, спросил, как дела. Завтра перевязка. После обеда никто уже нас не тревожит. Любители забивать козла разбрелись по своим койкам. Их место заняли картёжники. Карты в больнице строго запрещены, но все знают, что до утра никто к нам не придёт. Можно не бояться. Играют азартно, орут, матерятся. Верхний свет не гасят. Какой-то парнишка сидит на стуле, вплотную придвинутом к моей койке. Ерзает, подпрыгивает, трясёт койку. А я начал отходить от наркоза. Сначала болело терпимо. Потом, при каждом сотрясении, пробивало острой болью. Говорю:
- Эй, парень! Стул отодвинь. Толкаешь койку, больно. Я от наркоза отхожу.
Глухой он, что ли? Даже головы не повернул. Или не понимает, кто это орёт.
- Слушай, тебя, как человека, просят!
Обернулся, схватился за спинку моей койки, встряхнул. Сильно. У меня аж в глазах потемнело. А он на меня уже не смотрит. Игрок хренов. На моей тумбочке – кружка с остывшим чаем. Пить пока нельзя. До утра терпим. Тем более. Выплеснул чай, примерился и зафинтилил хаму по затылку. Попал. От броска боль меня совсем скрутила. Парнишка вскочил. Держится за голову. Хорошо, значит, я не совсем обессилел. Неужели драться полезет? К счастью, партнёры постарше на него прикрикнули, усадили. Кто-то даже кружку подобрал, поставил на тумбочку. Койку сопляк больше не толкал. А мне совсем скверно. Болит уже не только шов, болит, как мне кажется, везде. Довоевался.
На моё счастье, в палату заглянул дежуривший в эту ночь интерн. Спросил, как дела. Сказал, что Аркадий велел за мной приглядывать. Я, разумеется, ябедничать не стал. Но на боль пожаловался.
- А вот мы вам укольчик сделаем.
Ушёл, через минуту вернулся со шприцем. Я не спросил, что он колет. Через несколько минут боль стала утихать. Тепло, хорошо, кажется, что койка качается слегка, как лодка на спокойной воде. Уснул.
А дальше началось непонятное. Известно, что бывает иногда состояние, которое трудно определить: сон это, явь или бред. Ночью мне стало жарко. Шов почти не болел, зудел только немилосердно. В палате стоял странный голубоватый туман или дым. Не поймёшь. Снизу подсвечен оранжевыми бликами. Вгляделся. На полу пляшут язычки огня. Пожар! Бежать надо! И будить народ. Все, однако, спят, не чувствуют беды. Полез с койки. А у меня функциональная (если точно припоминаю название) кровать. Высокая. Спустил ноги, а они до пола не достают. Сполз кое-как, поплёлся к двери. В коридоре темно, горят только дежурные лампочки на постах. Но сестёр дежурных не видно. И нет ни дыма, ни огня. Оглянулся. И в палате нет ни дыма, ни огня. Бред у меня, значит.
Внизу живота тепло и мокро. Посмотрел – на полу кровь. Немного, правда. Стекает по ноге тонкой струйкой. И это уже точно не бред. Неужели шов разошёлся, когда я с койки слезал? Вот тут я испугался всерьёз. До сестринского поста – коридор, который мне сейчас кажется страшно длинным. Кроме того, там всё равно никого. Поворачиваюсь к ближайшей койке у двери. Кто-то сладко спит, с головой завернувшись в одеяло. Трясу его. Он, наконец, высовывает голову.
- Слышь, парень! Найди сестру. Видишь, кровотечение у меня. Шов, похоже, разошёлся.
Вгляделся, а это тот самый парнишка, которому я кружкой по башке засветил. Он длинно и художественно матерится. Надо же, такой молодой, а уже такой образованный. А ковылять дальше, к другой койке, боюсь. И шов заболел уже сильно.
- Ты на пол погляди!
На полу, действительно, уже приличная лужица. Парнишка, не переставая ругаться, садится на койке, потом ложится обратно, потом снова встаёт, нашаривает тапки и бежит по коридору, оставляя кровавый след. Это он в мою лужу наступил спросонья.
Через минуту появляется вместе с сестричкой. Она даёт мне тампон, приказывает прижать к ране, самому никуда не идти. Убегает. Парень не ложится, стоит рядом. Возвращается сестра с каталкой. Вдвоём с моим спасителем укладывают увечного воина и катят в перевязочную. Туда же прибегают давешний интерн (он у нас сегодня за дежурного врача) и настоящий врач с другого этажа. Там вторая хирургия, тяжёлые. В перевязочной быстро шьют. Без наркоза, только протерев вокруг старого шва чем-то очень холодным. Я терплю. Объясняю, что страшный сон приснился. Врач спрашивает, не принимал ли я каких-нибудь таблеток, кроме прописанных. Ловлю отчаянный взгляд интерна. Узнают про его инициативу, напишут в отчёте о практике – мало не покажется. А ведь он искренне хотел мне помочь. Поэтому молчу. Вернее, говорю, что сам удивляюсь. Тогда доктор говорит:
- Ладно, сейчас мы вас уколем, и спите себе на здоровье.
- Ой, не надо! А то вдруг опять чего-нибудь померещится. Боюсь! Я и так перетерплю. Вы лучше анальгинчику дайте пару таблеток.
- Вы как промедол переносите?
- Не знаю, не пробовал.
- Хорошо, терпите тогда. Плохо будет – вызывайте.
И меня везут в палату.
Утром на обходе Аркадия не было. Про ночное происшествие уже доложили зав. отделением. Двухметрового роста пожилой краснолицый мужик, больше похожий на Бармалея, чем на доктора Айболита. Бегло глянул на мой многострадальный живот, спросил, не балуюсь ли я какими-нибудь таблетками. И дальше пошёл. Похоже, такие случаи – не редкость. А для палаты – хороший повод потрепаться.
Парнишку, который поднял на ноги врачей, хвалят. Костя (теперь только познакомились) ходит гордый. Подсел ко мне. Извиняется за вчерашнее. Говорит, что я ему под руку сказал, и он не с той масти пошёл. Беда! Я тоже извинился за кружку. Подружились. Понизив голос, рассказывает. Его направил сюда военкомат. На медосмотре обнаружили зарастание крайней плоти. Завтра операция. А мужики, сволочи, совсем его запугали. Говорят, после этого у него ни с одной бабой не получится. Лучше пусть сразу в монахи подаётся. Оказалось, что у него соответствующего интимного опыта нет. Другими словами, не было у него ещё женщины. В военкомате на медкомиссии ничего не объяснили. А Аркадий просто сказал, что сделает ему обрезание. Мужики потом объяснили, что у него отрежут, как и на какую длину. Он совсем приуныл. Пришлось его долго успокаивать. Что опыта нет – хорошо. Потому, что как раз с его аномалией у него ничего бы и не получилось.
- Ты не дрейфь. Подрежут тебе немного кожу на причинном месте, дня три – четыре будет заживать. Зато потом все девушки – твои. И вообще, это полезная вещь - обрезание. Мусульмане всем пацанам делают, и евреи. А они по женской части – известные ходоки.
На следующий день в операционную повезли сначала Костю, потом дедушку с грыжей. К этому дедушке приходила интеллигентная бабушка, вся в рюшах и кружевных воротничках. Поила старика успокоительным чаем и кормила домашними печеньями. А когда она уходила, дед, догрызая лакомство длинными жёлтыми зубами, неизменно говорил:
- Всё надеется, что я на ней женюсь. Дура-баба! Мне семьдесят лет, женщин у меня было – не сосчитать. Не женился. Ни разу. Поэтому я и крепкий, и в своём уме.
Насчёт ума он, кажется, крупно ошибался. Зато фантазия была богатая. На следующую ночь после его операции (та же банальная грыжа) мы проснулись от ужасного вопля.
- Кровь!!! Кровью истекаю! Помогите мне, кто-нибудь! Врача сюда, врача! А-а-а-а!! Умираю!
Голосище у него был – бас. Он сам говорил, в молодости - как у Шаляпина. Народ проснулся. Костя по причине повязки на известном месте уже не побежал спасать. Но добрые люди нашлись. Тем более, что дед орал, как атомоход в полярном тумане. Нажали на кнопку вызова, кто-то выскочил в коридор. Примчались сестра и дежурный врач. Подняли одеяло. Перевязка в порядке, пятен крови не видать.
- Где кровь?
Дед, лёжа на спине и не меняя позы, продолжал причитать. Хирург вгляделся.
- Кровь, как же. Обмочился, бедняга. Перестели, подложи клеёнку. А его в перевязочную. Подмокла повязка снизу.
Стонущего дедулю перевалили в каталку. Увезли. Народ засыпает. Только угомонились, привезли нашего страдальца. Он по-прежнему охает и жалуется. Достал всех. Наконец, старикан с соседней койки, ветеран войны, не выдержал.
- Слушай, ты, страдалец! Если не замолкнешь сию же минуту, вот те крест, возьму подушку и придушу на хрен.
Бедолага послушно замолчал. Сказал напоследок тихо, со слезой:
- Боже, куда я попал! Грубые, неинтеллигентные люди. Ни капли сострадания.
Оказалось, ещё не все спали. Услышали. Утром начался «разбор полётов». Ветеран наш, дядя Коля, долго отчитывал «интеллигентного человека», попутно вспоминал подходящие случаи из своего военного прошлого, медсанбатов и госпиталей. Да, хлебнул старик горяченького. До сих пор с осколками в теле ходит. А сюда попал с обычной грыжей. Под конец сказал:
- Вот ты через каждое слово повторяешь: «Я - русский человек!». Ну, какой ты русский человек! Русский человек терпелив. Вот парень, и вправду, кровью потёк, так не орал, не плакал. Наверное, ты - еврей.
- Нет, я - русский! Паспорт могу показать!
- А я, как раз, еврей.
Это я не удержался. Тут ветеран переключился на меня.
- Ты, молодой, так не шути. Своей нацией надо гордиться.
- Я горжусь. Хотя считаю, что все народы равны. Вот я еврей. Ну и что?
- Чистый?
Он, наверное, имел в виду: чистокровный.
- И по отцу, и по матери. Не веришь, спроси у Аркадия. Он у моего отца учился.
- А ведёшь себя, как русский. Какой еврей будет так материться и кружками швыряться? И про работу рассказывал. Не еврейская работа. Ваши, всё больше, по торговой части.
Тут меня прорвало. Битый час рассказывал про свою семью. Про отца, воевавшего в первую Мировую, гражданскую и Отечественную. Про его ранения, про дядьев, тёток, двоюродных братьев. Погибших на фронте, искалеченных, расстрелянных. И про немногих уцелевших. Кто кем работает. Народ слушает. Когда я иссяк, молчание нарушил «интеллигент»:
- Это нетипичная семья.
Идиот! Буду я перед тобой оправдываться, доказывать что-то. Молчу. Дядя Коля спрашивает:
- А ты, сосед, где воевал?
- Я не воевал. Я не дурак, под пули лезть. Трудился в тылу.
Да, видно, головка-то у него бо-бо. Скорбен разумом, как говорили в старые времена. Нашёл, где выступать. Возмездие наступило немедленно. Про национальный вопрос забыли сразу. Зато почти каждый счёл своим долгом сказать «интеллигенту» что-нибудь обидное. Но настоящее возмездие наступило после обеда, когда порог палаты переступила кружевная бабушка. Не знаю, каким образом вычислил её наш дядя Коля, но пока она выкладывала на тумбочку очередные щедрые дары, он, как бы невзначай, сказал:
- Мы тут вот заспорили, какая нация самая лучшая. А супруг ваш, или кем он вам приходится, очень за свою нацию обижается.
- Я вас не понимаю!
- Ну, вот некоторые несознательные люди евреев не любят. Он и обижается.
- Не слушай их! Я - русский! Я - дворянин! Могу паспорт показать!
- Паспорт сейчас купить можно любой, - вмешался молчавший до сих пор мужик, лежащий у окна, - вы лучше на него посмотрите повнимательнее. У врача спросите: «Обрезан он или нет?»
Бабушка минуту оторопело молчала, уставившись на своего возлюбленного. Потом её прорвало.
- Серж! Что всё это значит?
- Я сказал, не слушай их! Грубые, глупые люди! Пушечное мясо!
Нет, но какая он, всё-таки, сволочь! И дурак. Такое говорить о товарищах по несчастью. Возлюбленная решительно сгребла в сумку только что выложенное угощение и встала.
- Серж! Ты бесчестный человек! Теперь я вижу, что, конечно, ты не дворянин. И, может быть, вообще не русский!
И она вылетела из палаты со скоростью, удивительной для её почтенного возраста. Всем нам стало как-то неловко. Заглянули на миг туда, куда порядочным людям лучше не заглядывать. Молчим. Бедный Серж тихо плачет. Скорее бы отбой, раздача снотворного. Ничего не видеть. Ничего не слышать. И самому молчать.
Следующая неделя прошла без приключений. Здесь конвейер: операция, перевязки, снятие швов, выписка. Больных много. Плановые да ещё и экстренные, которых привозят с острым приступом аппендицита или с ущемлённой грыжей. Бывают дни, когда хирурги наши работают, как в медсанбате во время наступления. А однажды вечером женщина, навещавшая мужа в соседней палате, уже выйдя на больничный двор, попалась компании пьяных подростков. Сумку не отдавала, кричала. Её пырнули ножом. К счастью, по двору шли запоздавшие посетители. Шпану спугнули, пострадавшую привели в приёмное отделение, и она вернулась к нам на этаж. Уже как пациентка.
Наконец, швы сняли, я получил выписку и бумажку в гардероб – получить свои вещи. Распрощался с мужиками, спустился в подвал, на склад. Приносят мою одежонку. Переодеваюсь. Спрашиваю, где ботинки. Нет ботинок. На складе работают студенты первокурсники. Весёлые ребята. Посмеиваются. Когда я стал нервничать и орать, принесли пару войлочных бот «прощай молодость». Здоровые, размер не меньше 45-ого.
- Вы что, друзья, рыбного супа объелись? Это не мои. Не возьму, конечно. Вы, вообще, подумали, что делать будете, когда их хозяин будет выписываться?
- А он уже выписался. Увезли. В белых тапочках.
И смеются, сволочи. Что делать? Вытащил записную книжку.
- Фамилии ваши, курс, группа.
Хулиганов как ветром сдуло. Осталась воспитанная девочка. Покорно позволяет себя записать. Товарищей не выдаёт. Каморка кастелянши заперта. Никого нет. Попал. И ботинки жалко. Модные, «на платформе», в Литве купил. Спёрли их, не иначе. Плюнул, поднялся на свой этаж, зашёл в палату. С моей койки бельё уже убрали. Повалился поверх одеяла. Мужики спрашивают, что случилось?
- Понравилось мне здесь. Решил остаться насовсем. А если серьёзно: ботинки свистнули. Что мне в тапочках по лужам шлёпать?
Сочувствуют. Советуют идти к главврачу. Пока обсуждали, вошла сестра с комплектом свежего белья. За её спиной маячит свежий пациент. Услышав мои причитания, усаживает в холле. Аркадия нет. Подходит зав. отделением. Жалуюсь. Он уходит. Молча. Я уже ничего не понимаю. Сижу. Через полчаса возвращается зав., кидает передо мной на пол мои родные ботинки и уходит. Опять молча.
Не веря глазам своим, обулся. Выскочил на улицу. И с наслаждением вдохнул пахнущий помойкой и автомобильными выхлопами воздух. Сладкий воздух свободы.

Грыжа – это судьба

Месяца два меня жалели. Без меня родная группа каталась по линиям. Но отдых рано или поздно кончается. Для меня – весьма оригинально. В Перово строят метро. Строительство на контроле МГК , сроки поджимают. Метрострой жалуется на дефицит кадров и грозится не успеть до красной даты. Выход стандартный: мобилизация. Заводы стараются не трогать – у них план. Остаются НИИ. Нам спускают разнарядку, партком делит её между отделами, бюро отделов – между лабораториями. От нашей нужно послать одного человека на две недели. Шестьдесят нормо-часов, учитывая льготы для работающих под землёй. У нас, как назло, все, кто может держать лопату в руках, – в командировках. Начальство останавливает взгляд на единственном мужике, способном на трудовые подвиги. Это я. Сижу за своим столом и изо всех сил изображаю молодого учёного, находящегося на грани эпохального открытия. Напрасно я рассказываю страшные истории про грыжу, как результат поднятия непосильного груза, про ужасы больницы, где у меня чуть было не спёрли ботинки. Нашёл, кого пугать. Партбюро не проведёшь.
На следующий день рано утром в толпе таких же «добровольцев» стою у входа в строящуюся станцию. Как обычно, новичков сначала ставят на самую простую работу – убирать мусор. И это занятие оказалось безумно интересным. В первый раз можно увидеть метро с изнанки: его рабочие помещения, системы энергоснабжения, вентиляции, насосы, огромный зумпф – полость для накопления воды в случае аварийной протечки. В тоннель нас не пускают.
Через несколько дней подходит к нам бригадир в сопровождении какого-то незнакомого человека, бесцеремонно тычет в меня пальцем и говорит:
- Вот этот.
Незнакомец предельно краток.
- Пошли.
Я - человек подневольный. Иду. По дороге знакомимся. Зовут Паша. Он бригадир изолировщиков.
- Мужик один у нас сдуру попёрся по временному пандусу, на который ещё не набили планки-ступеньки. Поскользнулся, урод, скатился вниз, расшибся. Не смертельно, конечно, но пришлось домой отпустить. Пока инженер по технике безопасности не пронюхал. Тогда бы совсем кисло получилось. Урод обещал соврать в травмопункте, что упал по дороге на работу . Бюллетенить будет, как пить дать, неделю. А у нас план горит, и поставить на его место некого. Работа простая. Твой бригадир тебя хвалит. Говорит, работящий, хоть и образованный.
- Тут такое дело. Я после операции, тяжёлое поднимать нельзя.
- И не будешь. Только лёгкое.
Пришли. Бригада вкалывает. Мне наспех объясняют мои обязанности, дают ведро с горячим битумом, помазок – квач. Начинаю мазать только что прогретую газовой горелкой наружную бетонную стенку подземного перехода. Переход стоит на временных опорах в незасыпанной пока траншее. Мы пеленаем его слоем гидроизоляции – гидростеклоизолом. Изол наклеивается на битум. Поясняют, что от моей тщательности зависит качество гидроизоляции.
Работа нехитрая. И очень кстати. Собираюсь строить дом на садовом участке. Уже решил. Кирпичный. Класть кирпич умею – в студенческие годы поработал подручным у каменщика на строительстве жилого дома. Научился. Когда мой бригадир присаживался отдохнуть, клал сам. Очень мне эта работа понравилась. Дом стоит. Если не верите, приходите на Шоссе Энтузиастов. Убедитесь. А вот с фундаментом вопросов много. Так что очень удачно попал я в эту бригаду. Присматриваюсь, вопросы задаю. Объясняют охотно. Вообще, народ хороший. Я быстро втянулся в общий ритм работы. Это и хорошо, и плохо. Часто приходится вместе со всеми перетаскивать наше имущество: газовые баллоны, инструменты, рулоны изола. Тяжёлые, гады! Жаловаться на свои недуги неудобно, да и подумать могут, что сачкую. И перестанут за своего держать. Так что, таскаю вместе со всеми, потом осторожно ощупываю свои причинные места – не вывалилось ли там чего-нибудь. Пока не вываливается.
Неделя прошла быстро. Даже уходить жалко. На прощанье бригадир Паша даже спросил, не хочу ли я остаться в бригаде. Посулил очень приличный заработок. Шутит, конечно. Но всё равно, приятно. Нам, кстати, за эту работу ничего не заплатили.
На следующий день отдыхаю. Гуляю с дочкой. Девица моя расшалилась. Гоняюсь за ней, ловлю, подбрасываю. Она восторженно визжит. Вдруг меня пробивает знакомая боль внизу живота. Стою в ступоре. Неужели шов, проклятый, не выдержал метростроевских нагрузок? Дочурка скачет вокруг меня и требует продолжения развлечений. Не понимает, почему это папа так погрустнел и руки из карманов не вынимает. А он пытается нащупать болевую точку. Нашёл, и понял, что болит у меня не справа, где была операция, а слева. Только этого не хватало! Ползём домой.
Дома закрылся в ванной, прощупал больное место ещё раз. Убедился – грыжа. Я теперь по грыжам большой специалист. Жена уже трубку снимает. 03. Что, опять в эту больницу? Ну, нет! Ни за что! Належался досыта. И неизвестно, попаду ли опять к Аркадию. Поэтому лёг пластом. Жду утра. Девица моя пляшет у меня на рёбрах. Игра такая. Я терплю, только охаю иногда. Вдруг дочка ударяется в рёв.
- Ты чего?
- У тебя животик болит. Я тебя жалеть буду.
Я чуть сам не разревелся. Утром поехал в свою медсанчасть. Это далеко. Трамвай, метро, автобус. Еле дополз. Талонов к хирургу нет. Жалуюсь на острую боль. Регистраторша советует вызвать «скорую». Добрая, сил нет. Телефон-автомат в вестибюле. Не работает, правда. Да я звонить и не собираюсь. Завезут, чёрт знает куда. Тогда сестра, сжалившись, даёт дополнительный талон. Это когда все плановые пройдут, меня хирург посмотрит. Поднимаюсь на этаж. Народу невпроворот. Сидеть до вечера. И тут меня осенило. У кабинета с табличкой «Зав. хирургическим отделением» мается только один бедолага. Через пятнадцать минут я в кабинете. Объясняю, в чём дело. Беглый осмотр, и у меня в руках направление в стационар. Он - в соседнем корпусе. Ура!
В те времена ведомственная медсанчасть разительно отличалась от обычной городской больницы. Комфортабельнее. Кормят прилично. Врачи квалифицированные. Дефицитные лекарства. Импортная аппаратура. Даже есть санитары и нянечки, которых в других больницах днём с огнём не сыщешь. И работой дорожат, так как платят здесь побольше, чем в Минздраве. Палаты на двоих, на четверых. Меня, правда, как лёгкого, кладут в молодёжную палату на десять коек. Я - не в претензии. Там веселее. И товарищи по несчастью все свои. Коллеги. Есть и знакомые.
Анализы, подготовка. Через день – на стол. Хирург – высокая красивая дама средних лет. Вера Евгеньевна. Её хвалят. Во время осмотра спрашивает, что это у меня такие странные швы от предыдущей операции. Объясняю. И про практиканток, и про галлюцинации. Смеётся, говорит:
- Курсы кройки, шитья и ремонта. У нас - не разойдётся.
Запомнил. Хорошо сказано. Прямо готовый заголовок.
Руки у Веры Евгеньевны - золотые. И оперирует быстро. Или мне показалось. Часы в операционных обычно вешают так, чтобы больной их не видел. Расспрашивает: «Кем работаю, куда езжу, что делаю?» Советует бросать к чёрту такую работу, хотя бы на время. Хорошо, конечно, да кто меня, такого, возьмёт. И куда? Говорю:
- Теперь мне бояться нечего. Всё, что надо, вырезали, всё, что надо, зашили.
Смеётся:
- Если не смените образ жизни, мы ещё с вами встретимся.
- В ресторане?
- У тебя карандаш есть?
- Лежит в тумбочке.
- Так вот возьми его, и закатай себе губы, которые ты раскатал. О семье подумай!
- Думаю, конечно. «Утром мажу бутерброд. Сразу мысль: а как народ?»
- Остряк-самоучка.
Шьёт сама. Смотрит, как делают перевязку, как колют в вену и в мышцу. И вдруг совершенно по-матерински проводит рукой по волосам.
- Всё будет хорошо.
Влюбиться можно. Или наркоз так действует?
Вернулся в палату. Знаю, что первые сутки надо терпеть. Учёный уже. Сосед по койке, Серёжа, расспрашивает об операции. Ему - скоро на стол. Тоже грыжа, только пупочная. «Пупок развязался», как в народе говорят. Смешливый. Радостно хохочет каждой немудрящей шутке. От смеха, по-моему, у него пупок и развязался. И голодный постоянно. Больничных харчей явно не хватает. Поделился с ним шоколадкой. Он её проглотил, кажется, не жуя. И снова зубами щёлкает. Кто-то из мужиков говорит:
- Вот Сёмка компот никогда не доедает. Жидкость выпьет, яблочко выудит, а остальное так и стоит. Ты попроси.
Семёну, здоровенному, рослому водителю из нашего гаража, жена почти каждый день приносит банку домашнего яблочного компота. Вечером после ужина он пальцами без открывалки срывает крышку, через край выпивает компот, выуживает дольку, пожевать, а банку оставляет на тумбочке. После чего засыпает, и до утра его и пушкой не разбудишь. Сегодня на его тумбочке стоят три таких полупустых банки. Серёжа тщетно пытается его разбудить. Не удаётся. Тогда он решается, берёт одну банку, съедает содержимое. Вкусно! Берёт вторую, потом третью. Блаженно ложится на койку, но через минуту срывается с места и выходит в коридор, как-то странно вихляясь. И только сейчас мы учуяли водочный запах. Пахнут, несомненно, уже пустые банки. Теперь ясно, почему Сергей так богатырски спит. Жена наливает водку в банки с домашним компотом. Вот он и ловит кайф каждый вечер. А яблоки его мало волнуют. Закусит свою дозу долькой другой, и хватит.
Не успели мы обсудить это и подивиться Семеновой находчивости, как в палату врывается разъярённая дежурная медсестра. Крупная сорокалетняя дама. Бедного Серёженьку, еле держащегося на ногах, она тычками гонит перед собой.
- Кто мальчишку напоил?
- Как напоил? Он и из палаты не выходил после ужина.
Сестричка наспех обыскивает тумбочку и койку нашего юного алкоголика, обещает завтра же доложить зав. отделением, что в нашей палате пьют и молодёжь спаивают. И уходит. Серёжа, не подозревая, что его ждёт завтра, широко улыбаясь, повторяет:
- Красивая какая! И добрая!
Правильно говорят в народе. «Не бывает некрасивых женщин. Бывает мало водки».
Обошлось. Изобретателя алкогольного компота Сёму выписали в срок, юного выпивоху Серёжу простили. Стали лечить дальше. А умница Вера Евгеньевна, как всегда, оказалась права. Говорила: «Вернёшься к нам». И не скажу, что накликала, но через год я снова оказался в этом же отделении. Второгодник «на курсах кройки и шитья». Правда, ненадолго. Так, подштопали слегка.

 

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?