Упал - отжался

Упал – отжался

Упал

Кирилл умер в ночь с субботы на воскресенье в своей городской квартире. Жена с сыном были на даче. Он собирался в воскресенье приехать к ним, а в понедельник с утра пораньше вернуться в Москву. Дел было невпроворот. Накануне был подписан приказ об организации новой лаборатории и утверждён план работ – разработки новой системы передачи. Цифра, разумеется. Главная фишка - использование оригинального линейного сигнала, разработанного и запатентованного Кириллом. А это значит – новые принципы построения линии, новые сервисные подсистемы, новая схемотехника. Утвердили штатное расписание. Молодые ребята и девушки, Большинство из нашей лаборатории, кое-кто – новички с институтской скамьи. Успели въехать в новую комнату. Обустройством на новом месте занимался заместитель завлаба – мой старый друг Виктор. Работали вместе на пуско-наладке, испытаниях. Характер не из лёгких, зато специалист высшего класса. Кирилл накануне говорил со мной. Уговаривал перейти к нему. Можно со всей своей группой. Рисовал блестящие перспективы. Я колебался. Три медведя в одной берлоге – явный перебор.
Когда Кирилл в понедельник не вышел на работу, никто особенно не удивился. Мало ли: замешкался с отъездом, меняет колесо своего «Жигулёнка», стоит в пробке на въезде в Москву. Потом позвонила жена. Ищет Кирилла. На дачу он так и не приехал. Номер домашнего телефона всё время занят. Мы забеспокоились. Поехали на квартиру. Заперто. На звонки и стук в дверь никто не отзывается. Через несколько часов приехала жена. Открыла дверь. Кирилл навзничь лежал на кровати. На тумбочке горела настольная лампа, телефонная трубка висела на шнуре. Наверное, пытался позвонить. В «скорую»? Не успел. На полу лежала неоткупоренная бутылка «Боржоми».
«Скорая» констатировала смерть. Примерно в два часа ночи. Мы помогли погрузить ставшее непомерно тяжёлым тело в перевозку. Происходящее казалось чем-то нереальным, как бывает в ночных кошмарах. Десять дней назад отмечали его день рождения. 45 лет. Кирилл пригласил коллег к себе домой. Весёлое бесшабашное застолье. Высокий, сильный, всегда улыбающийся, с плакатно красивым лицом, Кирилл был всеобщим любимцем. Никогда не болел, ни на что не жаловался. И был неизменно доброжелательным. Прирождённый лидер. Все понимали: начинается у мужика новый этап в жизни. Заманчивые перспективы. Большие надежды. И вот такой финиш: внезапная и странная смерть.
Ошарашенные, вернулись в институт. Ничего не поделаешь. Надо жить дальше. В лаборатории Кирилла Виктор пока за старшего. Значит, нам сейчас предстоит делить имущество. Хотя я числился ведущим конструктором, но выполнял обязанности зам. начальника лаборатории. Умывальников начальник и мочалок командир. Делим мебель, приборы, инструмент. Пока без драки. Пока. Не поделили пишущую машинку. Наша секретарь-машинистка остаётся у меня. Вместе с машинкой. Логично, как любит говорить один из моих ребят. Не тут-то было. Обычно тихий и бесконфликтный Витя наливается дурной кровью, орёт, рвёт у меня из рук шнур питания. С ума он сошёл что ли? У меня, как назло, болит и кружится голова, тошнит, комок в горле. И, конечно, на душе мрак. А тут ещё и друг Витя с катушек слетел. Посмотрел ему в глаза: совершенно безумные. И страшная, совершенно неадекватная ненависть во взгляде. Дурдом. Я вообще психов боюсь. Плюнул, произнёс ритуальное: «Подавись своим барахлом!», бросил на пол злосчастный шнур. Не дождавшись конца рабочего дня, поплёлся домой. По дороге заглянул в соседнюю комнату. Шнур лежал на полу, на том же месте. Машинка стояла рядом. Но мне было уже всё равно. Стоит, ну и пускай стоит. Завтра разберёмся. Не подозревал, какое оно будет, это завтра.
Дома пусто. Жена с детьми на даче. А я никак успокоиться не могу. Прямо колотит всего. И перед глазами то мёртвое лицо Кирилла, пятно крови на подушке, то перекошенная Витькина физиономия. И в ушах его вопль: «По стенке размажу!!!». Тьфу! Глотнул водки, не чувствуя вкуса, пошарил в холодильнике, одетый повалился на тахту.
Проснулся среди ночи. Страшно болела голова. Разжевал сразу две таблетки пиркофена . Уснул. Утром встал немного успокоившийся, хотя голова болела по-прежнему. Опять таблетки. Кофе. Есть не могу. Собрался на службу. Пока собирался, несколько раз начинала кружиться голова. Решил даже, что как приду на работу, пойду в здравпункт, пожалуюсь. Не дошёл. Когда вышел из квартиры, земля вдруг ушла из-под ног. Цепляясь за косяк двери, сполз на пол. Пытаюсь поднять голову – мир сразу начинает бешено вертеться. Ползу назад. Так плохо, что единственный выход – вызвать «Скорую». Все попытки встать и дотянуться до телефона кончаются новыми приступами тошноты и головокружения. Валяюсь, прижавшись щекой к полу. Так хоть что-то могу. Уцепился, наконец, за шнур, стянул телефон на пол, набрал 03. Хорошо, что дверь не захлопнулась. Ползти назад и отпирать её я, наверное, не смог бы.
Кое-как объяснил дежурной, что со мной и где живу. Отключился. Очнулся – рядом со мной сидит на корточках парень в белом халате . Чуть дальше стоит женщина, роется в чемоданчике, обламывает ампулу. После второго укола начинаю что-то соображать. Мало, правда. Глухо, как через ватное одеяло, слышу:
- Криз у вас гипертонический. Сейчас укол подействует. Звоните в свою поликлинику, выписывайте врача на дом.
Только этого не хватало! Бормочу:
- Я сейчас один в квартире. Семья в отъезде. Участковый терапевт будет неизвестно когда. Хреново мне. Хуже нет! Везите в больницу.
Парень загадочно говорит:
- Ну, я вас предупредил.
Набирает номер, после короткого разговора объявляет:
- Есть место в 99-ой . Поедете?
Для меня это страшное место. В 99-ой умер отец, неудачно прооперировали маму.
- Везите.
- Мы по вашей лестнице, да ещё с пятого этажа, носилки не понесём. Зовите соседей.
Только этого не хватало. Соседи давно на работе. А те, кто дома, меня вряд ли поднимут.
- Некого звать. Ползком поползу.
Парень сжалился.
- Ладно, цепляйтесь за меня. Кружку, ложку не забудьте.
Медсестра молча (она вообще ни разу не подала голос) заглянула на кухню, вышла оттуда с каким-то свёртком. Я повис на фельдшере. Захлопнул дверь. Двинулись. Сознание потерял, уже лёжа в машине.

Лежу

Очнулся. Лежу на койке под пахнущим дезинфекцией одеялом. Одетый. Туфли на ногах. Я уже в палате. Приёмное отделение прошёл, не приходя в сознание. Какая-то женщина в белом халате помогает мне разуться и раздеться. Это наш палатный врач. Расспрашивает. Постепенно начинаю ориентироваться в окружающем.
Корпус наш старый. Ему лет сто, если не больше. Длинные коридоры, высокие потолки. Палата на двенадцать коек. Моя – в самом конце у окна. Десять стариков после инсульта, один парень чуть старше меня с нарушением мозгового кровообращения. У меня такой же диагноз. Утешительный: значит, и мозги есть, и кровь обращается. Уже хорошо. Знакомлюсь. На койке напротив - некто Юра, бывший работник Пролетарского райкома КПСС. Выдвиженец из рабочих. Тёмен, косноязычен, малограмотен. Или это из-за инсульта? Отстранил его от кормушки лично Ельцин, приехавший в райком знакомиться с кадрами. Познакомился. Теперь при упоминании этой фамилии бедному Юре делается плохо. Надо спешно звонить на пост, вызывать сестричку. Она, в свою очередь, ординатора. Тот посочувствует, но приводить беднягу в чувство нечем. Нет лекарств. Совсем. Вообще ничего нет. 1987 год. «Развитой социализм» достиг высшей точки своего развития.
Кормят жуткой, совершенно несъедобной баландой. Старики жадно и неопрятно хлебают дармовые помои. Только Юра и молодой Алик брезгливо отворачиваются. Юрина жена работает кассиршей в индийском ресторане «Джалтаранг» на Чистых Прудах. Приносит судки с непонятной, остро пахнущей едой. Остальные молча глотают слюнки. С беспартийными не делится, красная сволочь.
Алика навещает «знойная женщина, мечта поэта» бальзаковского возраста. Кем ему приходится – непонятно. Приносит дефицит: сыр, колбасу. Алик, поначалу видя, что меня никто не навещает, стал понемногу подкармливать. Кроме того, мы играем в шахматы. Алик считает, что шахматы – это модель человеческого общества, а, может быть, и вообще модель мироздания. Я играю неважно, всё время ему проигрываю, поэтому наша дружба крепнет с каждой партией. Шахматную партию Алик страстно любит, коммунистическую – так же страстно ненавидит. Поэтому наши идейные старики с ним не общаются. Алик – айсор. Редкая национальность. Красивый брюнет. Умён, начитан. Интересный собеседник. Не будь у меня такого соседа – точно сошёл бы с ума. Юра без конца вспоминает, какими благами пользовался, числясь в РК КПСС. Другой старикан Витя - о своих амурных похождениях. Похабно и неправдоподобно. Вот такой гигант секса на пенсии. Я развлекаю Алика рассказами о своих приключениях. Ещё спорим о нашем будущем. Впрочем, ясно, что впереди неизбежные катаклизмы. Просто Алик жаждет крови и мечтает о справедливости, той, которую я не жду. Слишком на многое насмотрелся, проползав на брюхе добрую половину Совдепии. К нашим разговорам прислушиваются. Поэтому палата вскоре узнаёт о многих эпизодах моей биографии. Это добавляет мне авторитета у наших стариков и побуждает Алика громко обличать меня, как верного слугу террористического режима. Знали бы вы, дорогие товарищи по несчастью, сколько ещё всякого: и страшного, и смешного, но не предназначенного для ваших, не имеющих допуска хотя бы по «форме два», ушей, - осталось за кадром.
Но всё это позже, позже, когда в себя приду. А пока валяюсь еле живой. Есть не могу. Тошнит. И замучили бытовые неудобства. Хорошо, добрая медсестра «Скорой» захватила чашку, ложку, полотенце. Здесь их не выдают. Единственный телефон - на лестнице, мне туда не дойти, и не выдержать часового стояния в очереди. Поход в туалет - занятие не для слабых. И не для слабонервных. Справляюсь, правда, но потом долго прихожу в себя. Умывальник - в палате, но у меня - ни мыла, ни зубной щётки.
Первые два дня прошли, как в тумане. Галина Ивановна, палатный врач, очень милая женщина, посетовав на дефицит нужных лекарств, пишет мне на бумажке их список. Вот только отдавать его пока некому. Говорит:
- Дорогие! Могу вам помочь только этим.
И раздаёт каждому по второму одеялу. Мы, действительно, мёрзнем ночами под ветхой больничной байкой. Вскоре после того, как за врачом закрывается дверь, в палате возникает сестра-хозяйка.
- Лето на дворе! Не положено иметь два одеяла! Обнаглели!
Не внимая слёзным мольбам, срывает с нас одеяла. Уносит. Молчим. Потом прорезается Алик:
- Вот он, тоталитарный режим!
Кто-то из стариков:
- В ЦК писать надо, Горбачёву!
Юра:
- Из-за ваших Горбачёва и Ельцина попал вот чёрте куда, лежу с быдлом в грязной больничке! Раньше положили бы, как человека, в четвёртое управление. Всё Ельцин, паразит!
Остальные мрачно молчат. Привыкли.
Так проходит два дня. Утром, во внеурочное время, на пороге появляется наш профорг Любочка. За ней её верный оруженосец Саша с внушительных размеров сумкой.
- Ребята! Как вам удалось? Утром!
- ЧК не дремлет! Нашли через диспетчерскую «Скорой». А пустили – это ваш ординатор пропуск оформила, как к паралитику. ЧК все уважают! Ладно, на паралитика ты что-то не тянешь. Что с тобой?
Рассказываю. Люба разгружает щедрую передачу. Бывалые коллеги положили даже часть экспедиционного НЗ: тушёнку, сухари и сгущёнку. Нож, отвёртку. И главное: туалетные принадлежности, даже одеколон.
- Вот, держи. Том подписного издания!
На тумбочку водружается рулон туалетной бумаги.
- А выпить чего не принесли?
- Расщекотался! Давай, приходи в норму. Будем «Вдарь по венам » пить. Литва ждёт!
Коллеги явно торопятся. Намекают на какой-то сюрприз и уходят. Я в полном изнеможении валюсь на койку. Опять приступ головокружения. Закрыл глаза. Кто-то осторожно трогает меня за плечо.
- Папа! Спишь?
Сын. Глазам не верю. За ним его друг Стас в милицейской с иголочки форме с погонами младшего лейтенанта. Объясняет. Приехал в понедельник вечером в Москву. Меня нет. Позвонил коллегам, узнал о событиях в институте. Когда я не объявился на работе во вторник, стали искать. Коллеги - по своим каналам, сын - по своим. Нашли. Не дожидаясь часов посещения, поехали. Стас повёз на своём «Москвиче». Захватили и моих сослуживцев. Поговорили с врачом. Дальнейшее известно. Стас тем временем выставляет на тумбочку внушительную батарею соков и минералки. Сын кладёт на койку плед, полотенца, книги, журналы. Счастье... Тебя кто-то любит, ищет, идёт на выручку. Значит, надо поправляться. Быстро. Любой ценой.
На обходе Галина говорит Юре:
- Супруга ваша достала цинаризин. С сестрой процедурной она уже договорилась. Сегодня принесёт. Завтра начнём. Имейте в виду, ампулы большие, два кубика, а колоть надо только один. Пол-ампулы.
Так, цинаризин. Что-то я о нём читал. В «Науке и жизни», кажется. Спрашиваю:
- Галина Иванна! А мне можно? Вторую половину ампулы?
- Не только можно, но и нужно. Договоритесь с Юрием Александровичем. И с нашей процедурной сестрой. Ей тоже нужно заплатить. Я сыну вашему дала список. Обещал завтра принести, что достанет.
Странные порядки в этой больнице.
Вечером является ресторанная кассирша. Рослая бабища заметно моложе Юры, грудастая и задастая. С ходу называет цену. Дешевле умереть. Ничего не скажешь, деловая дама. Предупреждает:
- Деньги - только мне. Завтра утром приду.
- Завтра денег ещё не будет, не успею.
- Вот когда будут, тогда и поговорим. Юрасик, пока он не расплатится – ампулу не давай, отдай сестре. Или лучше сразу выбрасывай.
Надо же, сволочь какая.
После отбоя никак не могу заснуть. Слишком резкий переход от отчаяния к надежде получается. В палате темно, дежурная лампочка давно перегорела. Свет от уличного фонаря падает на потолок. В этом слабом освещении не сразу замечаю, что входная дверь медленно приоткрывается. В палату совершенно беззвучно входит (или скользит над полом?) светлая фигура. Призрак движется по проходу, останавливается около Юриной койки, снимает халат и ложится. Бедный Юрасик спросонья не понимает, что с ним, барахтается в постели и, мешая цензурные и нецензурные (их больше) слова, зовёт на помощь. Палата просыпается. Загораются последние уцелевшие чудом бра (их только два, в остальных лампочки давно украдены или перегорели). Юра пытается столкнуть ночную гостью с койки, она сопротивляется и хорошо поставленным контральто спрашивает, что ему надо в её постели. Ей объясняют, что она перепутала палаты, женское отделение - по другую сторону вестибюля. Она никак не может с этим согласиться, уверяет, что это её палата. Потом всё же встаёт с ложа своей и Юриной несостоявшейся любви, накидывает халат и величественно идёт к выходу. Мужики наперебой расспрашивают Юру, где и как он ухитрился закадрить такую красотку, как её зовут, и нет ли у неё подружек, желающих познакомиться.
- Инсультник то наш, а! Тихий, тихий, а какой ходок, оказывается! Не боишься, что кассирше твоей расскажем?
Другие комментарии были ещё более живописны, но цитировать их не решаюсь. Молчу. Наконец, все угомонились. А ко мне сон не идёт. Лежу, таращусь в сумрак палаты. Вдруг перед глазами обозначается полоска света. Это открылась дверь. И снова, медленно и беззвучно, по проходу плывёт светлая фигура. Забыв про свои болячки, рывком поднимаюсь.
- Это опять вы? Вам же показывали, где ваш коридор!
Страшный приступ тошноты и головокружения валит меня на койку.
Контральто:
- Очевидно, я снова ошиблась. Юноша, милый мой, вы не будете столь любезны, укажите мне дорогу.
Сжав зубы, поднимаюсь. Медленно, медленно. Осторожно, осторожно. Надеть штаны - к этому подвигу я ещё не готов. Ладно, представим себе, что мы на пляже. Ползу к выходу. Прекрасная незнакомка, недавно так грубо отвергнутая Юрой, идёт следом, пытаясь поддержать светскую беседу. Не понимая ни слова, мычу что-то невнятное. Коридор. Странно, но здесь я чувствую себя лучше. Довожу бедняжку до её отделения. Она забыла, где её палата. Доползаем до сестринского поста. Тормошу спящую сестричку, сдаю с рук на руки свою подопечную и двигаюсь обратно. С каждым шагом идти всё легче и легче. Чудеса!
Упал в койку и уснул. В первый раз.
Утром тащусь в процедурный. Назначили мне, всё-таки, какие-то уколы. Витамины, кажется. Поддерживать слабые силы. В скорбной очереди перед кабинетом уже сидит Юра. Рядом – наша ночная красавица. Юра делает вид, что её не замечает. Она, скорее всего, вообще никого из нас не запомнила. Подсаживаюсь. Юра держит в руках заветную коробку с ампулами. Говорит доверительно.
- Вчера козлы наши глотки драли, охальники, а ты молчал. Молодец. В органах служишь? Почему тогда не в госпитале?
- По той же причине, что и ты здесь, а не в Филёвском парке, в пятьдесят пятой.
- Знаешь её? Лежал?
- Давно, в семьдесят восьмом. Командировка была тяжелая. А почему ты про органы спросил?
- Так друзья твои всё насчёт ЧК шутили. И с сыном парень в форме пришёл. Слушай, давай так сделаем: войдём в кабинет вместе, пусть пузырёк сразу колют, половину мне, половину тебе. Сестра берёт рубль за укол. Только бабе моей не говори. Деньги, когда сын принесёт?
- Спасибо, Юра. Хороший ты мужик. Деньги завтра или послезавтра. Как у сына получится.
Получилось. Сын приехал на следующий день опять со Стасом. Кассирша как раз кормила Юру. Гости вышли в коридор. Я следом. Пол качается под ногами, как палуба в шторм. Стас ведёт меня под руку. Слышим:
- Деньги принёс?
- Принёс. Только сначала несколько вопросов.
- Какие ещё вопросы? Деньги где?
- В аптеке такая коробка стоит тридцать рублей. Ну, если слева, то все шестьдесят. Вы вчера запросили за половину как раз шестьдесят.
- Моё лекарство. За сколько хочу, за столько и продаю.
В это время Стас, бросив меня у дверей палаты, подходит к переговорщикам. Не торопясь, пристраивает на подоконнике свой планшет, достаёт оттуда какие-то бланки.
- Паспорт ваш, пожалуйста.
- Не ношу с собой. Вы кто такой?
Надо же, на «вы» перешла. Я думал, не умеет. Стас машет перед ней раскрытым удостоверением. Виртуозно. Видно, что МВД, а фамилию, управление и должность прочесть невозможно.
- Раз паспорта нет, придётся вас задержать для выяснения обстоятельств и проверки паспортных данных. Налицо попытка спекуляции дефицитным импортным лекарством. Есть свидетели.
Не знает наглая тётка, что Стас без году неделя, как служит в ГАИ , и задерживать её вообще права не имеет.
- Мальчики! Я ведь просто помочь человеку хотела. Уговорила мужа поделиться. Скажите вашему папе, пусть пользуется на здоровье. И денег не возьму. А вы к нам в ресторан приходите. «Джалтаранг» на Чистых прудах. Знаете, наверное? Угостим – не пожалеете!
А сама смотрит, как Ленин на буржуазию.
- Ну, зачем же так. Мы заплатим. Сколько за коробку? Тридцать? Значит, пополам.
Сын достаёт кошелёк, вытаскивает красного «Ильича» и синюю пятирублёвку. Справедливо. Аптечная цена половины коробки.
- Расписки не надо. Мы вас и так хорошо запомнили.

Отжался

Через неделю полегчало. Отлежался, и лекарства помогли. Что-то всё-таки нашлось в больнице, что-то сын принёс. И Юрин цинаризин регулярно. Пришли опять ребята из лаборатории, принесли аванс, заботливо разменянный на рубли и трёшки. Стимулировать сестёр и нянечек. Галина Ивановна назначила лечебный массаж. Воротниковый. Теперь каждый день приходит массажистка. Сильные и очень добрые руки. Я прямо таю от её прикосновений.
Кажется, пора! Надо учиться ходить. Именно учиться. Сорок пять лет тому назад меня мама учила. Вспоминаю уроки. Хожу по коридору. От палаты до площадки лестницы шестнадцать окон. Так и хожу от одного окна к другому, время от времени цепляясь за подоконник. Четыре окна, восемь, двенадцать. По дороге учусь смотреть в окно, подавляя тошноту и головокружение. И, наконец, добрался до площадки лестницы. Победа! Палата наша на третьем этаже. Значит, надо осваивать новую дисциплину: спуск и подъём по ступенькам. Темпы растут. Скоро я уже уверенно хожу по больничному двору. От подъезда до ворот. Теперь следующий этап – выход в город.
Как я благодарен ленивым санитарам приёмного отделения! Оставили мне приличную одежду. В чём на работу шёл, в том и на койку положили. Так что выглядел я вполне. Вышел из ворот, огляделся. Через улицу церковь. Красивая. Судя по всему – самое начало восемнадцатого века. Уютный дворик с кустами и клумбами. Скамейки. Как хорошо! На моё счастье машин на улице немного. Перешёл, посидел на скамье под цветущим жасмином, перевёл дух. И тут, прямо как рука какая-то невидимая, но сильная, подняла меня и потащила на паперть. А я ведь и не собирался заходить. Но зашёл. Шла служба. Пел хор. Нежные женские голоса. Живые огоньки многочисленных свечей. И лики святых, глядящие почему-то прямо на меня. Я стоял, потрясённый. Катарсис. Очищение.
Служба уже кончалась. Подошёл к киоску, купил несколько свечей. Оглядываюсь, куда поставить и как. Подходит пожилая женщина. Спрашивает:
- Вы из больницы?
Как догадалась?
- Да.
Она подводит меня к иконе. Красивый юноша с ларцом в руках.
- Это святой Пантелеймон целитель. Перекреститесь, зажгите свечку, поставьте в подсвечник, поклонитесь и снова осените себя крёстным знамением.
Идём дальше.
- Это Богородица. Заступница наша перед Господом.
Зажигаю и ставлю вторую свечу. Подходим к следующей иконе. Старик в светлом облачении с крестами. Строгий и добрый одновременно.
- Никола угодник. Покровитель путников, спаситель в беде. Вы помолитесь ему.
- Я не умею.
- А вы своими словами. Господь услышит. Вы крещёный?
- Нет.
- Обязательно надо вам креститься. Другим человеком станете.
- Я не русский.
- Неважно это. Важно христианином стать. Грехи ваши вам отпустятся. Спаситель наш всех принимает.
Поблагодарил. Вышел на паперть. Неожиданно легко спустился на тротуар.
С этого дня восстановление пошло очень быстро. Главное – избавился от страха. С каждым днём всё дальше и дальше уходил от больничных ворот. По дороге заходил в церковь. Не понимая ни слова, слушал молитвы, чтение Евангелия, пение хора. Ставил свечи, как научили. Привёл в церковь Алика, такого же безбожника, как и я. Он человек южный, эмоциональный, очень быстро проникся красотой и торжественностью службы, стал молиться. Довольно громко и на совершенно непонятном языке. На нас оглядывались, но замечаний никто не делал. Однажды к нам подошёл священник, совсем молодой. Брюнет, красавец. О чём-то тихо поговорил с Аликом. Тот упал на колени, пытаясь поцеловать батюшке руку. Был поднят с земли, и когда мы выходили из церкви, я увидел слёзы на его глазах. О чём они говорили, я не спрашивал. Алик молчал.
Через несколько дней мой бесшабашный и агрессивный приятель выписался, на дорожку вдребезги разругавшись с нашими дедушками. Потеряв единственного собеседника, я уже при каждой возможности удирал из палаты и шёл изучать окрестности. Там было на что посмотреть. «Военная гошпиталь», основанная Петром Великим, «Вдовий дом», основанный Екатериной Второй, старый парк с живописными прудами, такое же старое кладбище с великолепными памятниками, дворцы XVIII века, неторопливая Яуза, её мосты и набережные. Вскоре выписали и меня. Домой приехал на трамвае, никого не предупредив. Месяц на больничной койке казался страшным сном.
С Виктором два года не разговаривал. Не здоровался. Потом помирились. Кто старое помянет...
Я принял крещение. Только для этого понадобилось прожить ещё двадцать долгих лет.

Упал – отжался

Упал

Кирилл умер в ночь с субботы на воскресенье в своей городской квартире. Жена с сыном были на даче. Он собирался в воскресенье приехать к ним, а в понедельник с утра пораньше вернуться в Москву. Дел было невпроворот. Накануне был подписан приказ об организации новой лаборатории и утверждён план работ – разработки новой системы передачи. Цифра, разумеется. Главная фишка - использование оригинального линейного сигнала, разработанного и запатентованного Кириллом. А это значит – новые принципы построения линии, новые сервисные подсистемы, новая схемотехника. Утвердили штатное расписание. Молодые ребята и девушки, Большинство из нашей лаборатории, кое-кто – новички с институтской скамьи. Успели въехать в новую комнату. Обустройством на новом месте занимался заместитель завлаба – мой старый друг Виктор. Работали вместе на пуско-наладке, испытаниях. Характер не из лёгких, зато специалист высшего класса. Кирилл накануне говорил со мной. Уговаривал перейти к нему. Можно со всей своей группой. Рисовал блестящие перспективы. Я колебался. Три медведя в одной берлоге – явный перебор.
Когда Кирилл в понедельник не вышел на работу, никто особенно не удивился. Мало ли: замешкался с отъездом, меняет колесо своего «Жигулёнка», стоит в пробке на въезде в Москву. Потом позвонила жена. Ищет Кирилла. На дачу он так и не приехал. Номер домашнего телефона всё время занят. Мы забеспокоились. Поехали на квартиру. Заперто. На звонки и стук в дверь никто не отзывается. Через несколько часов приехала жена. Открыла дверь. Кирилл навзничь лежал на кровати. На тумбочке горела настольная лампа, телефонная трубка висела на шнуре. Наверное, пытался позвонить. В «скорую»? Не успел. На полу лежала неоткупоренная бутылка «Боржоми».
«Скорая» констатировала смерть. Примерно в два часа ночи. Мы помогли погрузить ставшее непомерно тяжёлым тело в перевозку. Происходящее казалось чем-то нереальным, как бывает в ночных кошмарах. Десять дней назад отмечали его день рождения. 45 лет. Кирилл пригласил коллег к себе домой. Весёлое бесшабашное застолье. Высокий, сильный, всегда улыбающийся, с плакатно красивым лицом, Кирилл был всеобщим любимцем. Никогда не болел, ни на что не жаловался. И был неизменно доброжелательным. Прирождённый лидер. Все понимали: начинается у мужика новый этап в жизни. Заманчивые перспективы. Большие надежды. И вот такой финиш: внезапная и странная смерть.
Ошарашенные, вернулись в институт. Ничего не поделаешь. Надо жить дальше. В лаборатории Кирилла Виктор пока за старшего. Значит, нам сейчас предстоит делить имущество. Хотя я числился ведущим конструктором, но выполнял обязанности зам. начальника лаборатории. Умывальников начальник и мочалок командир. Делим мебель, приборы, инструмент. Пока без драки. Пока. Не поделили пишущую машинку. Наша секретарь-машинистка остаётся у меня. Вместе с машинкой. Логично, как любит говорить один из моих ребят. Не тут-то было. Обычно тихий и бесконфликтный Витя наливается дурной кровью, орёт, рвёт у меня из рук шнур питания. С ума он сошёл что ли? У меня, как назло, болит и кружится голова, тошнит, комок в горле. И, конечно, на душе мрак. А тут ещё и друг Витя с катушек слетел. Посмотрел ему в глаза: совершенно безумные. И страшная, совершенно неадекватная ненависть во взгляде. Дурдом. Я вообще психов боюсь. Плюнул, произнёс ритуальное: «Подавись своим барахлом!», бросил на пол злосчастный шнур. Не дождавшись конца рабочего дня, поплёлся домой. По дороге заглянул в соседнюю комнату. Шнур лежал на полу, на том же месте. Машинка стояла рядом. Но мне было уже всё равно. Стоит, ну и пускай стоит. Завтра разберёмся. Не подозревал, какое оно будет, это завтра.
Дома пусто. Жена с детьми на даче. А я никак успокоиться не могу. Прямо колотит всего. И перед глазами то мёртвое лицо Кирилла, пятно крови на подушке, то перекошенная Витькина физиономия. И в ушах его вопль: «По стенке размажу!!!». Тьфу! Глотнул водки, не чувствуя вкуса, пошарил в холодильнике, одетый повалился на тахту.
Проснулся среди ночи. Страшно болела голова. Разжевал сразу две таблетки пиркофена . Уснул. Утром встал немного успокоившийся, хотя голова болела по-прежнему. Опять таблетки. Кофе. Есть не могу. Собрался на службу. Пока собирался, несколько раз начинала кружиться голова. Решил даже, что как приду на работу, пойду в здравпункт, пожалуюсь. Не дошёл. Когда вышел из квартиры, земля вдруг ушла из-под ног. Цепляясь за косяк двери, сполз на пол. Пытаюсь поднять голову – мир сразу начинает бешено вертеться. Ползу назад. Так плохо, что единственный выход – вызвать «Скорую». Все попытки встать и дотянуться до телефона кончаются новыми приступами тошноты и головокружения. Валяюсь, прижавшись щекой к полу. Так хоть что-то могу. Уцепился, наконец, за шнур, стянул телефон на пол, набрал 03. Хорошо, что дверь не захлопнулась. Ползти назад и отпирать её я, наверное, не смог бы.
Кое-как объяснил дежурной, что со мной и где живу. Отключился. Очнулся – рядом со мной сидит на корточках парень в белом халате . Чуть дальше стоит женщина, роется в чемоданчике, обламывает ампулу. После второго укола начинаю что-то соображать. Мало, правда. Глухо, как через ватное одеяло, слышу:
- Криз у вас гипертонический. Сейчас укол подействует. Звоните в свою поликлинику, выписывайте врача на дом.
Только этого не хватало! Бормочу:
- Я сейчас один в квартире. Семья в отъезде. Участковый терапевт будет неизвестно когда. Хреново мне. Хуже нет! Везите в больницу.
Парень загадочно говорит:
- Ну, я вас предупредил.
Набирает номер, после короткого разговора объявляет:
- Есть место в 99-ой . Поедете?
Для меня это страшное место. В 99-ой умер отец, неудачно прооперировали маму.
- Везите.
- Мы по вашей лестнице, да ещё с пятого этажа, носилки не понесём. Зовите соседей.
Только этого не хватало. Соседи давно на работе. А те, кто дома, меня вряд ли поднимут.
- Некого звать. Ползком поползу.
Парень сжалился.
- Ладно, цепляйтесь за меня. Кружку, ложку не забудьте.
Медсестра молча (она вообще ни разу не подала голос) заглянула на кухню, вышла оттуда с каким-то свёртком. Я повис на фельдшере. Захлопнул дверь. Двинулись. Сознание потерял, уже лёжа в машине.

Лежу

Очнулся. Лежу на койке под пахнущим дезинфекцией одеялом. Одетый. Туфли на ногах. Я уже в палате. Приёмное отделение прошёл, не приходя в сознание. Какая-то женщина в белом халате помогает мне разуться и раздеться. Это наш палатный врач. Расспрашивает. Постепенно начинаю ориентироваться в окружающем.
Корпус наш старый. Ему лет сто, если не больше. Длинные коридоры, высокие потолки. Палата на двенадцать коек. Моя – в самом конце у окна. Десять стариков после инсульта, один парень чуть старше меня с нарушением мозгового кровообращения. У меня такой же диагноз. Утешительный: значит, и мозги есть, и кровь обращается. Уже хорошо. Знакомлюсь. На койке напротив - некто Юра, бывший работник Пролетарского райкома КПСС. Выдвиженец из рабочих. Тёмен, косноязычен, малограмотен. Или это из-за инсульта? Отстранил его от кормушки лично Ельцин, приехавший в райком знакомиться с кадрами. Познакомился. Теперь при упоминании этой фамилии бедному Юре делается плохо. Надо спешно звонить на пост, вызывать сестричку. Она, в свою очередь, ординатора. Тот посочувствует, но приводить беднягу в чувство нечем. Нет лекарств. Совсем. Вообще ничего нет. 1987 год. «Развитой социализм» достиг высшей точки своего развития.
Кормят жуткой, совершенно несъедобной баландой. Старики жадно и неопрятно хлебают дармовые помои. Только Юра и молодой Алик брезгливо отворачиваются. Юрина жена работает кассиршей в индийском ресторане «Джалтаранг» на Чистых Прудах. Приносит судки с непонятной, остро пахнущей едой. Остальные молча глотают слюнки. С беспартийными не делится, красная сволочь.
Алика навещает «знойная женщина, мечта поэта» бальзаковского возраста. Кем ему приходится – непонятно. Приносит дефицит: сыр, колбасу. Алик, поначалу видя, что меня никто не навещает, стал понемногу подкармливать. Кроме того, мы играем в шахматы. Алик считает, что шахматы – это модель человеческого общества, а, может быть, и вообще модель мироздания. Я играю неважно, всё время ему проигрываю, поэтому наша дружба крепнет с каждой партией. Шахматную партию Алик страстно любит, коммунистическую – так же страстно ненавидит. Поэтому наши идейные старики с ним не общаются. Алик – айсор. Редкая национальность. Красивый брюнет. Умён, начитан. Интересный собеседник. Не будь у меня такого соседа – точно сошёл бы с ума. Юра без конца вспоминает, какими благами пользовался, числясь в РК КПСС. Другой старикан Витя - о своих амурных похождениях. Похабно и неправдоподобно. Вот такой гигант секса на пенсии. Я развлекаю Алика рассказами о своих приключениях. Ещё спорим о нашем будущем. Впрочем, ясно, что впереди неизбежные катаклизмы. Просто Алик жаждет крови и мечтает о справедливости, той, которую я не жду. Слишком на многое насмотрелся, проползав на брюхе добрую половину Совдепии. К нашим разговорам прислушиваются. Поэтому палата вскоре узнаёт о многих эпизодах моей биографии. Это добавляет мне авторитета у наших стариков и побуждает Алика громко обличать меня, как верного слугу террористического режима. Знали бы вы, дорогие товарищи по несчастью, сколько ещё всякого: и страшного, и смешного, но не предназначенного для ваших, не имеющих допуска хотя бы по «форме два», ушей, - осталось за кадром.
Но всё это позже, позже, когда в себя приду. А пока валяюсь еле живой. Есть не могу. Тошнит. И замучили бытовые неудобства. Хорошо, добрая медсестра «Скорой» захватила чашку, ложку, полотенце. Здесь их не выдают. Единственный телефон - на лестнице, мне туда не дойти, и не выдержать часового стояния в очереди. Поход в туалет - занятие не для слабых. И не для слабонервных. Справляюсь, правда, но потом долго прихожу в себя. Умывальник - в палате, но у меня - ни мыла, ни зубной щётки.
Первые два дня прошли, как в тумане. Галина Ивановна, палатный врач, очень милая женщина, посетовав на дефицит нужных лекарств, пишет мне на бумажке их список. Вот только отдавать его пока некому. Говорит:
- Дорогие! Могу вам помочь только этим.
И раздаёт каждому по второму одеялу. Мы, действительно, мёрзнем ночами под ветхой больничной байкой. Вскоре после того, как за врачом закрывается дверь, в палате возникает сестра-хозяйка.
- Лето на дворе! Не положено иметь два одеяла! Обнаглели!
Не внимая слёзным мольбам, срывает с нас одеяла. Уносит. Молчим. Потом прорезается Алик:
- Вот он, тоталитарный режим!
Кто-то из стариков:
- В ЦК писать надо, Горбачёву!
Юра:
- Из-за ваших Горбачёва и Ельцина попал вот чёрте куда, лежу с быдлом в грязной больничке! Раньше положили бы, как человека, в четвёртое управление. Всё Ельцин, паразит!
Остальные мрачно молчат. Привыкли.
Так проходит два дня. Утром, во внеурочное время, на пороге появляется наш профорг Любочка. За ней её верный оруженосец Саша с внушительных размеров сумкой.
- Ребята! Как вам удалось? Утром!
- ЧК не дремлет! Нашли через диспетчерскую «Скорой». А пустили – это ваш ординатор пропуск оформила, как к паралитику. ЧК все уважают! Ладно, на паралитика ты что-то не тянешь. Что с тобой?
Рассказываю. Люба разгружает щедрую передачу. Бывалые коллеги положили даже часть экспедиционного НЗ: тушёнку, сухари и сгущёнку. Нож, отвёртку. И главное: туалетные принадлежности, даже одеколон.
- Вот, держи. Том подписного издания!
На тумбочку водружается рулон туалетной бумаги.
- А выпить чего не принесли?
- Расщекотался! Давай, приходи в норму. Будем «Вдарь по венам » пить. Литва ждёт!
Коллеги явно торопятся. Намекают на какой-то сюрприз и уходят. Я в полном изнеможении валюсь на койку. Опять приступ головокружения. Закрыл глаза. Кто-то осторожно трогает меня за плечо.
- Папа! Спишь?
Сын. Глазам не верю. За ним его друг Стас в милицейской с иголочки форме с погонами младшего лейтенанта. Объясняет. Приехал в понедельник вечером в Москву. Меня нет. Позвонил коллегам, узнал о событиях в институте. Когда я не объявился на работе во вторник, стали искать. Коллеги - по своим каналам, сын - по своим. Нашли. Не дожидаясь часов посещения, поехали. Стас повёз на своём «Москвиче». Захватили и моих сослуживцев. Поговорили с врачом. Дальнейшее известно. Стас тем временем выставляет на тумбочку внушительную батарею соков и минералки. Сын кладёт на койку плед, полотенца, книги, журналы. Счастье... Тебя кто-то любит, ищет, идёт на выручку. Значит, надо поправляться. Быстро. Любой ценой.
На обходе Галина говорит Юре:
- Супруга ваша достала цинаризин. С сестрой процедурной она уже договорилась. Сегодня принесёт. Завтра начнём. Имейте в виду, ампулы большие, два кубика, а колоть надо только один. Пол-ампулы.
Так, цинаризин. Что-то я о нём читал. В «Науке и жизни», кажется. Спрашиваю:
- Галина Иванна! А мне можно? Вторую половину ампулы?
- Не только можно, но и нужно. Договоритесь с Юрием Александровичем. И с нашей процедурной сестрой. Ей тоже нужно заплатить. Я сыну вашему дала список. Обещал завтра принести, что достанет.
Странные порядки в этой больнице.
Вечером является ресторанная кассирша. Рослая бабища заметно моложе Юры, грудастая и задастая. С ходу называет цену. Дешевле умереть. Ничего не скажешь, деловая дама. Предупреждает:
- Деньги - только мне. Завтра утром приду.
- Завтра денег ещё не будет, не успею.
- Вот когда будут, тогда и поговорим. Юрасик, пока он не расплатится – ампулу не давай, отдай сестре. Или лучше сразу выбрасывай.
Надо же, сволочь какая.
После отбоя никак не могу заснуть. Слишком резкий переход от отчаяния к надежде получается. В палате темно, дежурная лампочка давно перегорела. Свет от уличного фонаря падает на потолок. В этом слабом освещении не сразу замечаю, что входная дверь медленно приоткрывается. В палату совершенно беззвучно входит (или скользит над полом?) светлая фигура. Призрак движется по проходу, останавливается около Юриной койки, снимает халат и ложится. Бедный Юрасик спросонья не понимает, что с ним, барахтается в постели и, мешая цензурные и нецензурные (их больше) слова, зовёт на помощь. Палата просыпается. Загораются последние уцелевшие чудом бра (их только два, в остальных лампочки давно украдены или перегорели). Юра пытается столкнуть ночную гостью с койки, она сопротивляется и хорошо поставленным контральто спрашивает, что ему надо в её постели. Ей объясняют, что она перепутала палаты, женское отделение - по другую сторону вестибюля. Она никак не может с этим согласиться, уверяет, что это её палата. Потом всё же встаёт с ложа своей и Юриной несостоявшейся любви, накидывает халат и величественно идёт к выходу. Мужики наперебой расспрашивают Юру, где и как он ухитрился закадрить такую красотку, как её зовут, и нет ли у неё подружек, желающих познакомиться.
- Инсультник то наш, а! Тихий, тихий, а какой ходок, оказывается! Не боишься, что кассирше твоей расскажем?
Другие комментарии были ещё более живописны, но цитировать их не решаюсь. Молчу. Наконец, все угомонились. А ко мне сон не идёт. Лежу, таращусь в сумрак палаты. Вдруг перед глазами обозначается полоска света. Это открылась дверь. И снова, медленно и беззвучно, по проходу плывёт светлая фигура. Забыв про свои болячки, рывком поднимаюсь.
- Это опять вы? Вам же показывали, где ваш коридор!
Страшный приступ тошноты и головокружения валит меня на койку.
Контральто:
- Очевидно, я снова ошиблась. Юноша, милый мой, вы не будете столь любезны, укажите мне дорогу.
Сжав зубы, поднимаюсь. Медленно, медленно. Осторожно, осторожно. Надеть штаны - к этому подвигу я ещё не готов. Ладно, представим себе, что мы на пляже. Ползу к выходу. Прекрасная незнакомка, недавно так грубо отвергнутая Юрой, идёт следом, пытаясь поддержать светскую беседу. Не понимая ни слова, мычу что-то невнятное. Коридор. Странно, но здесь я чувствую себя лучше. Довожу бедняжку до её отделения. Она забыла, где её палата. Доползаем до сестринского поста. Тормошу спящую сестричку, сдаю с рук на руки свою подопечную и двигаюсь обратно. С каждым шагом идти всё легче и легче. Чудеса!
Упал в койку и уснул. В первый раз.
Утром тащусь в процедурный. Назначили мне, всё-таки, какие-то уколы. Витамины, кажется. Поддерживать слабые силы. В скорбной очереди перед кабинетом уже сидит Юра. Рядом – наша ночная красавица. Юра делает вид, что её не замечает. Она, скорее всего, вообще никого из нас не запомнила. Подсаживаюсь. Юра держит в руках заветную коробку с ампулами. Говорит доверительно.
- Вчера козлы наши глотки драли, охальники, а ты молчал. Молодец. В органах служишь? Почему тогда не в госпитале?
- По той же причине, что и ты здесь, а не в Филёвском парке, в пятьдесят пятой.
- Знаешь её? Лежал?
- Давно, в семьдесят восьмом. Командировка была тяжелая. А почему ты про органы спросил?
- Так друзья твои всё насчёт ЧК шутили. И с сыном парень в форме пришёл. Слушай, давай так сделаем: войдём в кабинет вместе, пусть пузырёк сразу колют, половину мне, половину тебе. Сестра берёт рубль за укол. Только бабе моей не говори. Деньги, когда сын принесёт?
- Спасибо, Юра. Хороший ты мужик. Деньги завтра или послезавтра. Как у сына получится.
Получилось. Сын приехал на следующий день опять со Стасом. Кассирша как раз кормила Юру. Гости вышли в коридор. Я следом. Пол качается под ногами, как палуба в шторм. Стас ведёт меня под руку. Слышим:
- Деньги принёс?
- Принёс. Только сначала несколько вопросов.
- Какие ещё вопросы? Деньги где?
- В аптеке такая коробка стоит тридцать рублей. Ну, если слева, то все шестьдесят. Вы вчера запросили за половину как раз шестьдесят.
- Моё лекарство. За сколько хочу, за столько и продаю.
В это время Стас, бросив меня у дверей палаты, подходит к переговорщикам. Не торопясь, пристраивает на подоконнике свой планшет, достаёт оттуда какие-то бланки.
- Паспорт ваш, пожалуйста.
- Не ношу с собой. Вы кто такой?
Надо же, на «вы» перешла. Я думал, не умеет. Стас машет перед ней раскрытым удостоверением. Виртуозно. Видно, что МВД, а фамилию, управление и должность прочесть невозможно.
- Раз паспорта нет, придётся вас задержать для выяснения обстоятельств и проверки паспортных данных. Налицо попытка спекуляции дефицитным импортным лекарством. Есть свидетели.
Не знает наглая тётка, что Стас без году неделя, как служит в ГАИ , и задерживать её вообще права не имеет.
- Мальчики! Я ведь просто помочь человеку хотела. Уговорила мужа поделиться. Скажите вашему папе, пусть пользуется на здоровье. И денег не возьму. А вы к нам в ресторан приходите. «Джалтаранг» на Чистых прудах. Знаете, наверное? Угостим – не пожалеете!
А сама смотрит, как Ленин на буржуазию.
- Ну, зачем же так. Мы заплатим. Сколько за коробку? Тридцать? Значит, пополам.
Сын достаёт кошелёк, вытаскивает красного «Ильича» и синюю пятирублёвку. Справедливо. Аптечная цена половины коробки.
- Расписки не надо. Мы вас и так хорошо запомнили.

Отжался

Через неделю полегчало. Отлежался, и лекарства помогли. Что-то всё-таки нашлось в больнице, что-то сын принёс. И Юрин цинаризин регулярно. Пришли опять ребята из лаборатории, принесли аванс, заботливо разменянный на рубли и трёшки. Стимулировать сестёр и нянечек. Галина Ивановна назначила лечебный массаж. Воротниковый. Теперь каждый день приходит массажистка. Сильные и очень добрые руки. Я прямо таю от её прикосновений.
Кажется, пора! Надо учиться ходить. Именно учиться. Сорок пять лет тому назад меня мама учила. Вспоминаю уроки. Хожу по коридору. От палаты до площадки лестницы шестнадцать окон. Так и хожу от одного окна к другому, время от времени цепляясь за подоконник. Четыре окна, восемь, двенадцать. По дороге учусь смотреть в окно, подавляя тошноту и головокружение. И, наконец, добрался до площадки лестницы. Победа! Палата наша на третьем этаже. Значит, надо осваивать новую дисциплину: спуск и подъём по ступенькам. Темпы растут. Скоро я уже уверенно хожу по больничному двору. От подъезда до ворот. Теперь следующий этап – выход в город.
Как я благодарен ленивым санитарам приёмного отделения! Оставили мне приличную одежду. В чём на работу шёл, в том и на койку положили. Так что выглядел я вполне. Вышел из ворот, огляделся. Через улицу церковь. Красивая. Судя по всему – самое начало восемнадцатого века. Уютный дворик с кустами и клумбами. Скамейки. Как хорошо! На моё счастье машин на улице немного. Перешёл, посидел на скамье под цветущим жасмином, перевёл дух. И тут, прямо как рука какая-то невидимая, но сильная, подняла меня и потащила на паперть. А я ведь и не собирался заходить. Но зашёл. Шла служба. Пел хор. Нежные женские голоса. Живые огоньки многочисленных свечей. И лики святых, глядящие почему-то прямо на меня. Я стоял, потрясённый. Катарсис. Очищение.
Служба уже кончалась. Подошёл к киоску, купил несколько свечей. Оглядываюсь, куда поставить и как. Подходит пожилая женщина. Спрашивает:
- Вы из больницы?
Как догадалась?
- Да.
Она подводит меня к иконе. Красивый юноша с ларцом в руках.
- Это святой Пантелеймон целитель. Перекреститесь, зажгите свечку, поставьте в подсвечник, поклонитесь и снова осените себя крёстным знамением.
Идём дальше.
- Это Богородица. Заступница наша перед Господом.
Зажигаю и ставлю вторую свечу. Подходим к следующей иконе. Старик в светлом облачении с крестами. Строгий и добрый одновременно.
- Никола угодник. Покровитель путников, спаситель в беде. Вы помолитесь ему.
- Я не умею.
- А вы своими словами. Господь услышит. Вы крещёный?
- Нет.
- Обязательно надо вам креститься. Другим человеком станете.
- Я не русский.
- Неважно это. Важно христианином стать. Грехи ваши вам отпустятся. Спаситель наш всех принимает.
Поблагодарил. Вышел на паперть. Неожиданно легко спустился на тротуар.
С этого дня восстановление пошло очень быстро. Главное – избавился от страха. С каждым днём всё дальше и дальше уходил от больничных ворот. По дороге заходил в церковь. Не понимая ни слова, слушал молитвы, чтение Евангелия, пение хора. Ставил свечи, как научили. Привёл в церковь Алика, такого же безбожника, как и я. Он человек южный, эмоциональный, очень быстро проникся красотой и торжественностью службы, стал молиться. Довольно громко и на совершенно непонятном языке. На нас оглядывались, но замечаний никто не делал. Однажды к нам подошёл священник, совсем молодой. Брюнет, красавец. О чём-то тихо поговорил с Аликом. Тот упал на колени, пытаясь поцеловать батюшке руку. Был поднят с земли, и когда мы выходили из церкви, я увидел слёзы на его глазах. О чём они говорили, я не спрашивал. Алик молчал.
Через несколько дней мой бесшабашный и агрессивный приятель выписался, на дорожку вдребезги разругавшись с нашими дедушками. Потеряв единственного собеседника, я уже при каждой возможности удирал из палаты и шёл изучать окрестности. Там было на что посмотреть. «Военная гошпиталь», основанная Петром Великим, «Вдовий дом», основанный Екатериной Второй, старый парк с живописными прудами, такое же старое кладбище с великолепными памятниками, дворцы XVIII века, неторопливая Яуза, её мосты и набережные. Вскоре выписали и меня. Домой приехал на трамвае, никого не предупредив. Месяц на больничной койке казался страшным сном.
С Виктором два года не разговаривал. Не здоровался. Потом помирились. Кто старое помянет...
Я принял крещение. Только для этого понадобилось прожить ещё двадцать долгих лет.

м

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?