Кот

КОТ
У меня девять жизней
Много раз слышал эту поговорку. А на передающем радиоцентре, где я когда-то стажировался, висел старый американский плакат по технике безопасности, явно приехавший к нам ещё в войну вместе с лендлизовскими передатчиками: забавный чёрный котище с импортной, явно нерусской, мордой. Не пойму, каким образом, но неизвестному американскому художнику это удалось. И надпись крупными красными буквами. Пониже кто-то из наших инженеров присобачил самодельный перевод: «У меня девять жизней. У тебя – только одна. Думай!» Вот такой ненавязчивый англо-саксонский юмор.
Соответствующая поговорка у нас тоже есть: «Живуч, как кошка». Народ зря ничего не скажет.
Я работал в Подмосковье на пуско-наладке новой радиорелейной системы. Аппаратура ретранслятора – в одноэтажном кирпичном домике, антенны – на вершине внушительной пятидесятиметровой башни, свинченной из стальных трубчатых несущих. К антеннам и волноводам приходится добираться, карабкаясь сначала на высоту девятиэтажного дома по узкой железной лестнице, восемнадцать пролётов которой гармошкой тянутся на вершину. Потом лестница кончается, последние метры – по вертикальному скоб-трапу. Как вспомнишь, так вздрогнешь.
Поэтому на верхотуру стараемся лишний раз не лезть. Здоровье бережём. Хотя к высоте можно довольно быстро привыкнуть, но нервное напряжение всё же в карман не спрячешь. И новички не всегда ведут себя адекватно. Один из монтажников, местный парень, в первый раз попавший на такую работу, спустившись вниз делался чересчур разговорчивым. С новичками это бывает. Такое непроизвольное снятие стресса.
Вот и сейчас он ни с того, ни с сего стал жаловаться на свою жену. Главная претензия: не любит она его. Паршивый их домашний кот, хам и ворюга, ей дороже мужа. Далее шли интимные подробности.
Скорбный монолог прервал один из коллег:
- А чего ты терпишь? Ты его утопи. Засунь в мешок пару кирпичей, потом кота, завяжи потуже, и в пруд.
Другой, явный гуманист, возразил:
- В пруду дети купаются. Ты чего? Нельзя же так! Просто гони котяру из дома к стреляной матери!
- Думаешь, я не пробовал? Пинками гнал. Один раз даже посадил в сумку, унёс в лес подальше. Сразу назад бежит, паразит! Дорогу как-то находит.
Садист продолжал требовать для кота высшую меру.
- Ну, если не топить, то возьми гада своего, затащи к антеннам и брось. Пусть, ха-ха, полетает напоследок!
Перекуривающие монтажники стали всячески разворачивать тему, придумывая всевозможные способы избавления их товарища от домашнего тирана. Предлагалась продажа зверя на Птичьем рынке. («Всё равно домой прибежит, если умный, а ты на бутылку наторгуешь»). Упаковка его в посылочный ящик и подбрасывание в тамбур вагона дальнего следования, или на платформу с контейнерами товарняка, а ещё лучше – в багажный отсек лайнера в соседнем аэропорту. («Президенту США в собственные руки»). Дошли до отравления крысиным ядом. («Можно даже вместе с хозяйкой»). Посмеялись и полезли снова на башню. Всерьёз сказанное никто не воспринял.
Однако на следующее утро наш герой явился на работу с видавшей виды объёмистой кошёлкой. В ней ворочался и жалобно мяукал его злейший враг.
- Ты что, правда, кота притаранил? Совсем с резьбы сорвался! Пожалей зверюгу! -возмутился гуманист.
Зато садист был в восторге.
- Ты его с самой верхотуры брось. Чтобы наверняка!
Остальные коллеги смотрели на парня с сочувствием: больной человек. Но глянув на его бледное осунувшееся лицо, советов никто больше не давал. Тем временем парень продел левую руку в лямки своей кошёлки и решительно полез на башню. Почуяв недоброе, кот отчаянно бьётся в сумке. Как назло, погода отвратительная: резкие порывы холодного ветра, мелкий дождик. Перекладины лестниц, перила, скобы трапа мокрые, скользкие, холодные. Такой день можно актировать, сославшись на погоду. Никто котоубийце не помогает. Стоим внизу, задрав головы. Молчим. На душе паршиво, и ждёшь неприятностей. Неизвестно, правда, каких, но от этого не легче.
Убийца лезет вверх по всем правилам, затянув на талии страховочный пояс и пристёгивая карабин его цепи к перилам каждого лестничного пролёта. На площадке перед скоб-трапом помедлил, потом всё же полез вверх на антенный балкон. Постоял там минуту, снял с плеча сумку, перегнулся через перила, вытряхнул кота. Куда улетело бедное животное, заметить не удалось. Большая высота и холодный дождик прямо в лицо мешают смотреть.
Парень постоял ещё немного, полез вниз. Бригадир монтажников торопливо включает матюгальник (то есть мегафон), орёт!
- Карабин пристегни, дурак! Кому говорят! Стой! Так твою мать! Стань на площадке, пристегнись!
Кто-то из бригады дублирует команды в крепких выражениях, не используя технику. Не помогает. Нарушитель норм и правил благополучно минует трап и семнадцать лестничных пролётов. Остаётся последний. Нога бедняги соскальзывает с мокрой перекладины, он роняет пустую кошёлку, успевает уцепиться за перила, повисает в какой-то странной позе. Бросаемся к нему, в четыре руки снимаем с лестницы. Одна нога неестественно вывернута. Похоже, перелом. Когда спускаем вниз, он орёт от боли, потом, похоже, теряет сознание. Заносим в техздание, укладываем на пол. Вызываем по служебке скорую, потом докладываем диспетчеру на узле связи. Бригадир торопливо строчит в блокноте текст акта и объяснительной записки. Мы читаем через плечо. Комиссия будет опрашивать. Не дай Бог, если наши объяснения будут отличаться друг от друга. Неприятностей, конечно, всё равно не миновать.
Наконец, приезжает Скорая. Укладываем парня на носилки. Он очнулся, как заведённый, повторяет:
- Дурак, я, дурак! Какой дурак!
Дальнейшее известно. Больница, гипс, костыли. Хлопоты о выплате по больничным листам. Профсоюзная матпомощь.
Через месяц, прихрамывая и опираясь на костыль, наш герой возвращается домой.
Первое, что он видит, когда жена открывает ему дверь – его враг. Сидит на кухне, умывается. Целый. Увидел своего убийцу, не торопясь убрался в комнату, нагло развалился на диване.
Жена рассказала. В тот страшный день котяра пришёл домой только вечером. Мокрый, грязный. Несколько дней из дома почти не выходил. Лежал, вылизывал лапы. Судя по всему, с ним произошло что-то очень плохое.
Позже знающие люди объяснили: кошки, когда падают с высоты, растопыривают лапы и хвост, превращаясь в маленький парашют, и всегда приземляются на все четыре лапы, которые работают амортизаторами. У них всегда есть шансы уцелеть, особенно, если падают не на камни или бетон, а на что-то мягкое. Как наш везучий котяра, плюхнувшийся, по всей видимости, в жидкую грязь.
У него девять жизней. А у вас сколько?

Кот в сапогах. Дебют.

Начало шестидесятых. Оттепель. Весна. Одноклассников жизнь ещё не разбросала. Встречаемся, обмениваемся новостями. Мы уже год, как окончили кто ВУЗ, кто техникум. В моде учёные, особенно физики. Потом инженеры - «технари», потом биологи. Разобрали нас строгие комиссии по распределению: в таинственные НИИ, на режимные заводы, в дальние воинские части. Это престижно. Интересная работа, романтика экспедиций, строек, командировок. Врачей тоже уважают и даже немного побаиваются. Колонну замыкают гуманитарии. На них смотрят свысока: мы куём разящий меч и надёжный щит Родины, а вы старые бумажки перебираете.
У некоторых из нас за плечами просто ПТУ . ПТУшников поначалу жалели, считая неудачниками, хотя рабочий класс тогда зарабатывал заметно больше интеллигентов, не говоря уже о положенных ему многочисленных льготах и преференциях. Были и исключения. Один из нас, Тимур, окончивший школу ни много, ни мало – с серебряной медалью , поступил не в институт, не в техникум. Не поверите – в ПТУ. И какое! Смешное, кулинарное. Медалиста, разумеется, встретили в училище с большим почётом. Парень толковый, старательный. После окончания распределился в один из престижных московских ресторанов. Проработал там немного больше года, уволился и исчез из Москвы. Ещё через два года вернулся и собрал старых приятелей у себя дома. Оказывается, он всё это время был поваром в артели старателей-золотоискателей. Накормил нас невероятно вкусными экзотическими блюдами, напоил крепким ароматным коньячным спиртом. И рассказал о тамошней жизни: суровой, жестокой, справедливой и денежной. Мы слушали, раскрыв рты.
Вообще-то многие из нас тоже не могли пожаловаться на скуку и однообразие жизни. Я, простояв год за кульманом в конструкторском бюро, затосковал и сбежал. Не догнали, не вернули. Работаю в НИИ, успел уже побывать в дальних и интересных командировках. Романтика! Мой друг-приятель Дима прошёл по конкурсу в известный театральный ВУЗ, успешно закончил и теперь служит в Центральном Детском театре.
Живём по соседству, часто встречаемся. Я, захлёбываясь, делюсь впечатлениями: великая сибирская река, затерянная в тайге «точка» , полёты на «керосинке» и «стрекозе» , охота и работа, о которой нельзя рассказывать. Дима, в свою очередь: главреж (великий, но Диму уважает), труппа, репертуар, интриги, роли. Первая крупная роль. Не поверишь - кот! Кот в сапогах в инсценировке известной сказки. Премьера через три дня.
- Приходи, Птича, не пожалеешь! Услышишь, как я мяукаю. Месяц репетировал! Главреж говорит: шедевр!
- Димон, а с женой можно?
- Конечно! Проведу, усажу! Меня в театре все знают! Потом в ресторан закатимся, премьеру отметим. Со своей девушкой познакомлю. Талант! Будущая Тарасова, честное слово!
В указанный день стоим у артистического входа. Толпа собралась нешуточная. Из реплик, которыми перебрасываются соседи, понимаю: друзья и родные актёров и студенты театральных ВУЗов. Гомон и толкотня. Похоже, влипли. Тут народу больше, чем кресел в зрительном зале. Но уходить не хочется, хотя жена начинает нервничать и решительно выбирается из толпы.
После первого звонка часть народа куда-то девается. Мы оказываемся прижатыми к стене довольно далеко от дверей. Там меня, наконец, находит запыхавшийся Димон. Втаскивает в театр, мы бежим за ним лабиринтом тёмных коридоров и внезапно оказываемся на пустой пока сцене у боковой кулисы. Димка бесцеремонно сталкивает дорогих гостей в зал, тычет пальцем в непонятном направлении и исчезает. Театр переполнен. Сбившиеся с ног капельдинеры тщетно пытаются распихать стоящих в проходах халявщиков по каким-нибудь укромным местам. До нас пока не добрались. Остаёмся у лесенки, ведущей на сцену. Третий звонок. В зале медленно гаснет люстра.
К счастью, мы ещё помним студенческие времена и хождение в театр по контрамаркам. Садимся на ступеньки. Вот это места! Даже покруче первого ряда! Раскрывается занавес. Сцена пуста. Музыка! Из-за кулисы высовывается какой-то человечек, машет рукой, говорит что-то. Понимаем, что надо убираться, но куда? А за спиной нарастает топот. Оглядываюсь. Ужас! Прямо на нас по боковому проходу несётся толпа размалёванных людей, одетых в живописные лохмотья. Бежать некуда, и эти монстры лезут на сцену прямо по нашим телам. Каждый второй тихо, но выразительно объясняет, кто мы такие и куда нам следует убираться. Впрочем, этот адрес в России знают все от мала до велика. В театр за такой информацией ходить вовсе необязательно.
Гонг! Спектакль начинается. Вот что такое волшебная сила искусства! Невозможно даже вообразить, что вот этот добрый мельник, умные его сыновья, очаровательные пейзанки, благородные дворяне только что пинали нас ногами и обзывали нецензурно. А вот и Димон! Но это не Димон вовсе! Это умный и беспощадный Кот, который всех перехитрил, ужасного людоеда слопал, бедного, но честного хозяина осчастливил. И облезлая шкура непонятного зверя на его плечах превращается то в роскошный мех, то в парчу и бархат. А когда он мяукает, понимаешь, что услышь его сам Мейерхольд - за одно только «мяу!» сделал бы премьером своего театра Революции.
Финал. Аплодисменты. Актёры выходят «на комплимент», и жена дарит Димке то, что два часа назад ещё было букетом красных гвоздик. В грим-уборную жен-премьер не зовёт, объясняя это теснотой помещения, которое он делит ещё с кучей коллег. Встречаемся у подъезда. Дима выглядит предельно усталым. Как будто разгрузил в одиночку вагон цемента. Жалеем его, цитируем запрещённые тогда стихи из «Доктора Живаго»:

Когда б я знал, что так бывает,
Когда решался на дебют,
Что строчки с кровью убивают.
Нахлынут горлом и убьют.
.....................................
Но сцена – это Рим, который,
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра,
А полной гибели всерьёз.

Говорим, что честный артист одинаково отдаёт себя в любой роли, будь то Кот или принц Гамлет. И что Кот у него – невероятная смесь добра и зла, честности и коварства, а спектакль требует философского осмысления.
Расстроганный Димка знакомит нас с будущей Тарасовой - худенькой брюнеткой с большими карими глазами. Имя соответствует: Галя, Галочка, Галчонок. Очень милая девушка.
Я думал, что мы пойдём в ресторан ВТО или в ЦДРИ, но Дима сразу эти варианты забраковал, сказав, что хочет хотя бы один вечер провести с нормальными людьми. Тогда я сразу предложил «Софию» на улице Горького. Мы открыли для себя это заведение ещё несколько месяцев назад, снимая стресс после тяжёлых командировок, когда я вернулся из-под Хабаровска, а жена – из Северодвинска. Оказалось, что ни Дима, ни его девушка там ещё ни разу не были. Тем более.
Воистину, это был вечер удач. У входа маялась довольно приличная очередь, управляемая величественным швейцаром. Подходим.
- У нас столик заказан.
- Пропуск!
- Обязательно.
И швейцару предъявляется синенький пятирублёвый пропуск. Он смотрит добрыми отеческими глазами, объясняет оттираемой от двери очереди, что столик заказан, и передаёт нас метрдотелю – гренадерского сложения блондинке. Через минуту мы стоим у столика на четверых, удобно расположенного в застеклённом эркере. Официант с ловкостью фокусника переворачивает почти белую льняную скатерть. Это называется – «сменить столовое бельё». Салфетки, правда, белые, крахмальные. Садимся. Я, на правах завсегдатая (третий раз здесь) заказываю. Вскоре на столе красуются бутылки с «Плиской», «Бисером» и «Монастырской избой» , салат с брынзой, жареный сыр в пергаменте и «агнешка на скаре» - жаровня, в которой уютно рдеют угли, а над ними шипит на разогретой сковороде гора нежного мяса.
Первый тост – за искусство, святое и вечное. Гости отвечают тостом за науку, её могущество, её величественные перспективы. Тогда мы – персонально – за молодые дарования Димы и Гали, их блестящее будущее. Димон – за талантливых молодых учёных, которых ждут великие дела. Посмотрел бы он на этих таланты, съеденные мошкой на дальневосточном болоте или дрожащие от холода в ржавых отсеках строящегося корабля. Вино делает своё дело. Мы уже не помним ни мошку, ни ржавчину, ни театральные интриги и прозябание в массовке. Нам - тепло. Нам - хорошо. Мы любим друг друга и весь мир заодно.
Я говорю о том, что у артистов – сотня жизней, сегодня он - Отелло, а завтра - дон Жуан. Я вот я (со слезой в голосе) куда бы ни попал – везде всё тот же технарь с тестером в одной руке и пассатижами – в другой. Даже вот сегодняшний Кот – тайна! Мне не- понятная. Дима горячо возражает. Дамы наши шепчутся о чём-то своём. Вдруг у тихого Галчонка глаза загораются нехорошим огоньком.
- А вот кто может сейчас мяукнуть на весь зал? Как Димка. Слабо?
- Это как?
- Как в театре. Громко и со смыслом.
Я завёлся.
- Мяу – это вам не «Быть, или не быть?». Это и я смогу!
Жена дёргает меня за рукав.
- Уймись!
Но меня уже понесло.
- Тянем жребий, кому первому мяучить.
Димка кладёт монетку на большой палец.
- Орёл.
- Решка! – это уже я.
Щелчок. Монетка вращаясь, падает на пол, катится под стол. Мы падаем на колени, лезем под скатерть.
- Орёл!
Димка минуту собирается. Входит в роль.
- Мяу-у-у-у-у!!!
Вот это – да! И я и Димон помним, как выли осенью 1941 московские сирены воздушной тревоги – первое наше сильное детское впечатление. Но, честное слово, далеко МПВО до димкиной глотки! И по децибеллам и по выразительности! Соседи по залу оглядываются. Величественная метрдотельша спешит к нам, ловко лавируя между столиками. Я ещё подумал, как ей с такими бёдрами это удаётся?
- Что за безобразие! Приличные люди!
- Мы - артисты. Репетируем, - нагло сказал я. - Вы извините, если нельзя, то не будем.
- Да, мы - из ЦДТ, - это уже Дима. - Приходите к нам, всегда будем рады.
Дамы кивают и улыбаются.
- Всё равно. Здесь ресторан, а не театр. Вот вы так мяукнули, что у меня - мороз по коже. А некоторые дамы вообще могут в обморок упасть. Это надо же! Наверное, и на улице было слышно. Сейчас вам кофе подадим.
Простила, значит. И величественно удалилась.
- Официант, счёт! – говорю я. - Сдаюсь, Димка! Если тебе удалось пронять даже местного метрдотеля – быть тебе Остужевым! Вставайте, мэтр, вас ждёт великое поприще!

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?