Целинная зачётка или "Сталинец-6"

Марк Птичников

Целинная зачётка
или
«Сталинец-6»

ЭДИТУС
Москва
2015

Друзья! Всё, о чём я пишу, было на самом деле. Честное слово! И было это в 1958 году летом и осенью. Книжка – отрывочные воспоминания о нескольких месяцах работы на уборке урожая в совхозе «Заря коммунизма» в Рузаевском районе Кокчетавской области Казахской тогда ССР. На целине. Как любили говорить в старинных романах: жизнь и приключения. Жизнь и приключения столичного комнатного мальчика, отправившегося познавать жизнь. Которая оказалась совсем не такой, какую показывали в кино, о которой писали газеты и трубило радио. Пишу только о том, что запомнил. Что-то, возможно, было совсем не так, что-то было так, но не попало в книгу. Всё-таки прошло уже, страшно сказать, 57 лет. На возможные поправки, замечания, дополнения и критику – обещаю – обижаться не буду. Только спасибо скажу.
Название пусть вас не шокирует. С названием я долго мучился. «Целина» сама собой напрашивается. Но есть уже такая, вдохновенное творение нашего дорогого генсека Леонида Ильича. «Поднятая целина» - Шолохов М.А. Сами понимаете. «Хлеб». Тоже уже есть такой, и не у кого-нибудь, а у самого А.Н. Толстого. «Степь». А.П. Чехов сочинил. Попал в компанию, даже страшно. Как назвать? И чтобы оригинально, и не пошло, не банально, не жалобно? Вспомнил: работал я и землекопом, и электромонтёром, и подсобным рабочим в бригаде печников, заготавливал силос, ворошил и стоговал сено, был соломокопнильщиком, потом и штурвальным (помкомбайнёра) на старом прицепном комбайне марки «Сталинец-6». Как вспомнишь, так вздрогнешь. Это было потруднее, чем сдать курсовой проект, зачётную, а потом и экзаменационную сессии. Целинные зачёты: как уметь работать руками, думать при этом головой и терпеть всё то, что тогда любили называть «временными трудностями». Целинные зачёты. Целая зачётная книжка. Чем не название для такого сочинения?
Сначала вообще хотел назвать своё сочинение «Сталинец-6», но тут некоторые потенциальные читатели название страшно раскритиковали. А расставаться жаль. Вот и получилось такое сложное название. Ведь в этой книге много персонажей, и «Сталинец-6» один из самых важных. Почему? Поймёте, когда прочтёте.
Но давайте по порядку. Политические и экономические аспекты эпопеи с освоением казахстанской целины, естественно, обсуждать не будем. Кто осведомлён, тому объяснять не нужно. Кто ничего про это не знает – тоже неплохо, ибо правильно сказано в книге «Екклезиаст»: «Многознание порождает печаль». Не печальтесь. Это просто несколько рассказов о том, как развесёлая компания московских студентов поработала на уборке урожая вдали от дома. Компания развесёлая, а рассказы получились не очень. Что поделаешь, такова жизнь.

Ты не видишь вокруг ни души
На пороге царства теней.
Не пугайся, садись и пиши
Для себя, для друзей, для детей.
Хоронить себя не спеши
На исходе усталых дней.
Соберись, садись и пиши.
Не проси ничего. Не жалей.
Не меняй золотой на гроши.
Будь умнее и стань сильней.
Не роняй перо и пиши
Для себя, для друзей, для детей.

Портянки.

О том, что нам предстоит отработать вторые в своей жизни студенческие каникулы на уборке урожая, мы узнали ещё зимой. Где? Это пока держалось в секрете. Знаменитых Студенческих Строительных Отрядов (ССО) со своей символикой, формой, иерархией, фольклором тогда ещё не было. Тем не менее, каждое лето студентов чем-нибудь занимали, чтобы не шлялись без дела и не набирались вредных идей.
В нашей (и не только в нашей) армии есть незыблемое правило: солдат не должен болтаться без дела. Если очередного занятия нет, его надо немедленно придумать. Попав в институт на дневное отделение, я с изумлением увидел, что это правило полностью реализуется и в ВУЗе. Чем мы только не занимались на первых двух курсах: работали подсобниками на строительстве жилых домов , гардеробщиками в студенческой раздевалке, ломали памятники великому вождю и учителю, вывозили мусор, перебирали гнилую картошку на овощных базах, дежурили в ДНД , чистили снег зимой и мели улицы летом. Если учесть, что я ещё работал сначала лаборантом, потом электромехаником в НИО МЭИС и ещё пыхтел над книгами, так как отличная стипендия (целых 480 рублей!) , которую я честно отдавал маме, была серьёзным подспорьем нашему скромному семейному бюджету. Правда, заработки в НИО были моей законной добычей. Соблазнов хватало: кино, концерты, кафе с девушкой. И занятия сразу в трёх спортивных секциях: лыжи, самбо, стрельба. На монотонность существования жаловаться не приходилось.
Между первым и вторым курсами каникул не было. В Москве шумел и переливался всеми цветами радуги Международный фестиваль молодёжи и студентов, который без нас обойтись, конечно, не мог. Первые свои каникулы я отрабатывал на фестивале. Вернее, не отрабатывал, а служил в рядах комсомольского оперативного отряда при МГК ВЛКСМ. Перед этим половину зимы и половину лета нас обучали боевому самбо ученики великого Харлампиева и просвещали лучшие пропагандисты ЦК. Запомнился прославленный лектор МК и МГК КПСС младший сводный брат Якова Михайловича Свердлова Герман Михайлович, которому позволялись парадоксальные, а порой и просто запрещённые для других высказывания, вроде того, что в капстранах уровень жизни среднего трудящегося может быть даже выше, чем в нашем социалистическом раю. Будете смеяться, но были среди нас ребята попроще, для которых свердловское словоблудие казалось просто потрясением основ. И ещё мы почти каждую неделю вместе с милицией участвовали в зачистке Москвы от бродяг и прочих асоциальных элементов. Не забуду рейд по жутким подвалам Казанского вокзала, но об этом надо рассказывать отдельно.
Остальных наших соучеников отправили на время фестиваля подальше от Москвы, посчитав их недостаточно подкованными политически и стойкими морально. От греха, как говорится, подальше. Несколько неисправимых романтиков завербовались радистами в геологические партии. Остальных ждал облагораживающий человека тяжёлый физический труд на песчаных карьерах под Москвой. Немногочисленный отряд наших второкурсников уехал на уборку урожая в Казахстан. Именно эти ребята и стали через год нашими первыми наставниками.
Пообщавшись с ними, мы узнали, что в степях Казахстана пижонские спортивные костюмы и баскетбольные кеды не спасут героев ни от холода, ни от сырости. Нужно обзаводиться кирзовыми сапогами, телогрейками, тёплыми штанами. Иметь при себе – далее следовал очень длинный перечень необходимых предметов. Жалких остатков моей летней стипендии явно не хватало.
Выслушав мои сетования, отец сказал, что завтра лично займётся экипировкой. Не даст погибнуть. Главное - это приличная обувь, к коей папа кирзачи не относил. Прежде, чем мы отправились в Военторг, мама, порывшись в своём хозяйстве, нашла большой кусок фланели и старую, в пятнах и папиросных ожогах, но настоящую льняную скатерть. Я получил аж четыре пары портянок, и началось моё обучение: правильно их накручивать, а потом ходить. Повторять эту достаточно хитрую процедуру пришлось много раз. Озабоченные родители меня не били и даже не ругали. К вечеру я уже лихо закутывал ноги в портянки без морщин и прогалин, надёжно крепил их кончики и в таком виде свободно разгуливал по квартире.
На следующий день мы купили в Военторге настоящие хромовые офицерские сапоги, несколько пар носков, о которых отец, правда, высказался пренебрежительно, полушерстяной тренировочный костюм и несколько смен белья: тёплого, чтобы не мёрзнуть на степном ветру, и шёлкового (вискозного, конечно), которого вошь не любит. «Вошь-то откуда?» - «Оттуда». Батя был немногословен. Вернувшись к себе на Соколинку, заглянули в магазин спецодежды, где купили брезентовую робу монтажника-высотника: куртку с капюшоном и брюки, которые стягивались на щиколотках специальными клапанами, так, что их можно было заправлять в сапоги или, если захочется, просто носить навыпуск. И, разумеется, ватник – телогрейку. Причём примеряли её оригинально: не только выбирали по росту, но, главное, отец тут же заставил меня заправить в карманы концы рукавов, после чего, надев телогрейку, застегнуть все пуговицы и убедиться, что при этом она не болтается на теле, плотно тебя укутывает, и в таком виде я не теряю подвижности. «Это зачем?» - «Если ночевать на земле придётся». Батя объяснил, что ватник стал самостоятельной одеждой только при советской власти. В царской армии ватники выдавали солдатам только для того, чтобы поддевать их под шинель, если холодно. Господам офицерам полагались специальные меховые безрукавки. Но щеголять принародно в этаком исподнем ни солдатам, ни офицером не полагалось.
Я заикнулся про котелок, фляжку и прочее. Отец промолчал, но когда мы вернулись домой, хвастаться перед мамой обновками, он извлёк из нижнего ящика гардероба слегка помятый котелок армейского образца с крышкой и флягу, обшитую шинельным сукном. «Смочишь сукно, и вода всегда будет прохладной», - пояснил папа. А мама добавила к моей амуниции слегка обшарпанную большую деревянную ложку, пояснив, в свою очередь, что ей можно хлебать горячее варево, не обжигая губы. Комплект завершила заслуженная, тоже слегка помятая кружка на добрые пол-литра, алюминиевая с обтянутой сукном ручкой. Теперь таких не делают. Надо же, что берегли предки, как память о Первой Мировой, Гражданской и Отечественной. Вместе с этой амуницией хранился в гардеробе и плоский штык от немецкой маузеровской винтовки. Мне его, разумеется, не предлагали. Большой монтажный нож из тех, с которыми работают кабельщики, я заблаговременно захватил на работе в НИО.
Ещё отец подарил свой старый, но прочный тёмно-синий прорезиненный макинтош. Жутко тяжёлый. Напомнил, что на земле сидеть вредно, лежать – тем более. Подстели плащ в случае чего. Интересно, что он имел в виду. О своих амурных похождениях я дома, естественно, не распространялся.
Мама собрала бинты, вату, йод, вазелин, таблетки аспирина.
Теперь продукты в дорогу. Отведённые на это деньги я легкомысленно потратил на палку сырокопченой колбасы, несколько банок шпрот и пакет ванильных сухариков. «Шампанского не забудь», - прокомментировал отец, а мать тут же отрядила меня в магазин за чёрным хлебом и пилёным сахаром. Из двух кирпичей чёрного и двух батонов белого получился внушительных размеров мешок сухарей. К нему добавили пару коробок рафинада, банки тушёнки и фарша, хороший оковалок шпика, соль, лук и чеснок. Серьёзный этот провиант в рюкзак не влезал. С гардероба сняли древний, сильно битый жизнью фибровый чемодан. Туда же я положил свою гордость – самодельный портативный приёмник прямого усиления, который я собирал и настраивал всю зиму. На трёх лампах-«желудях». Транзисторы тогда использовались только в спецтехнике, и мы о них почти ничего не знали. Питался приёмник от огромной тяжеленной сухой батареи: источника анодного напряжения и тока накаливания ламп. Современным радистам эти термины уже непонятны.
Не надоело? Нет? То-то. «Робинзона Крузо» все читали. Что там самое интересное? Правильно. Перечень вещей и провизии, спасенных с тонущего корабля или заготовленных самим Робинзоном. На многих страницах. А тут всего-то пара-тройка абзацев.
Не прошло и недели, как я убедился, насколько правы были родители. Вместо обещанных нескольких дней в дороге и полутора месяцев на Целине нас неделю везли в теплушках до Кокчетава, в основном на подножном корму, а работали мы в совхозе, считай, почти четыре месяца. Там кормили, конечно. Но не так, чтобы очень. Всё пригодилось, и всё было использовано. Полностью. Одежда, продовольствие, медикаменты. Безошибочно выбранное, любовно уложенное. А роба и сапоги служили мне ещё много лет в бесчисленных командировках.
Вот такие у меня предки. Бывалые. С такими не пропадёшь.

Эшелон

Эшелоны с энтузиастами формировались на станции Николаевка, почти под Крестовским путепроводом. Рядом – Рижский вокзал. Станция обнесена высоким забором с колючей проволокой по периметру. На воротах – КПП и будки охраны. Но это не нас караулят. Оказывается, основное назначение станции – погрузка особо охраняемых спецгрузов, ценностей, секретного оборудования. Кроме того, здесь же формируются этапы заключённых, отбывающих «в места не столь отдалённые» и даже ещё дальше.
В этот день ворота настежь. Провожать меня пришли папа и мама. Весёлые, возбуждённые. Всё вокруг напоминает им молодость. На путях – один единственный эшелон: штук 30 четырехосных теплушек. Пресловутые «8 лошадей или 32 человека», о которых я знаю не только из рассказов отца. Именно в таких ребятню вывозили из Москвы в октябре 1941, именно из такого вытащила меня старшая сестра, когда в эшелон попала бомба. А сегодня вдоль путей шумная толпа отъезжающих и провожающих: родители, друзья. В эшелоне студенты МЭИ, МЭИС и ещё РиС (рабочие и служащие). На каждом вагоне табличка: институт, группа, «мальчики» или «девочки» (чтобы свести на минимум известные бытовые неудобства) и крупно «ШТАБ». Возле штабного стоят комендант эшелона, сопровождающие нас преподаватели, люди из парткома и комитета комсомола. Совещаются.
Нашёл свой. В теплушке нары в три яруса. Буржуйки нет - лето. Скамеек тоже нет. Зато стоит несколько вёдер, бак для воды и пара древних фонарей со стеариновыми свечками. Прямо как в кино про гражданскую войну.
Пока забрасывал своё барахло и припасы, здоровался с друзьями и искал на нарах хотя бы отдалённо чистый тюфяк (простыней нам не полагается, а тюфяки несут стойкие отпечатки бурной личной жизни граждан, когда-либо на них... отдыхавших), примчались наш секретарь факультетского бюро и какой-то дядечка из парткома.
- Почему лозунгов нет? И плакатов? Ладно: вот материя, краски, гвозди, молоток. Быстро! Главное, быстро. Люди из горкома едут!
- Чего быстро?
- Маленький, что ли? Не понимаешь? Вот на этих двух полосах – лозунги напишете. Прибьёте повыше. На ватмане – рисунок, типа плаката. Иванов, паразит, застрял где-то с плакатами и лозунгами. А первый уже выезжает, вроде. Так что давайте, рисуйте.
- Что рисовать?
Парткомовский пошарил в своей папочке, нужной бумажки не нашёл и махнул рукой.
- Чего хотите. Грамотные, подкованные.
И дальше побежал.
Ну, раз подкованные... Растянули полосы кумача, намалевали по-быстрому. На одной:
ЗАМЕНИМ ЛЮБОВЬ СПОРТОМ!
На другой:
ЛУЧШЕ ПЕРЕЕСТЬ, ЧЕМ НЕДОСПАТЬ!

На ватмане наш местный Репин изобразил восковыми мелками человечка, бегущего по шпалам за уходящим составом, а я написал чертёжным шрифтом:

СМОТРИ, ОТСТАНЕШЬ ОТ СОСТАВА –
УЗНАЕШЬ, СКОЛЬКО ШПАЛ ДО КОКЧЕТАВА.

Прибили, стоим, любуемся. Поодаль наши родители. Кто хихикает, кто возмущается. Бежит обратно парткомовский.
- Всё, отбой! Не приедет первый. Давай, ребята, по вагонам!
На лозунги даже не посмотрел. Не до этого. На плакат глянул – ухмыльнулся.
Пришедшее нас проводить начальство и отъезжающие с нами преподаватели произносят какие-то короткие речи. Единственный мегафон замолкает (позор для Института Связи!). Да мы их и не слушаем. Прощаемся. Кто - с родителями, кто - с друзьями, кто - даже с любимой девушкой. Объятия, поцелуи. Рядом рыдает мама Бориса. За ней папа Володи басит:
- Смотри у меня! Чтобы без фокусов! Голову оторву!
Мои молчат. Они вообще сдержаны.
Институтский духовой оркестр играет какой-то марш. Комендант эшелона полковник ВВС со спецкафедры МЭИ без всякого мегафона перекрывает многоголосый гомон.
- Слушай мою команду! По вагонам! Провожающим отойти от состава! Кому говорят! Провожающие, три шага назад!
Грузимся в теплушки. Опрометью бегут опоздавшие. Гудок, ещё один, потом ещё. Оркестр прерывает марш и начинает песню, тогда очень популярную:

Забота у нас такая,
Забота наша простая:
Жила бы страна родная,
И нету других забот.
И снег, и ветер, и звёзд ночной полёт,
Тебя, моё сердце, в тревожную даль зовёт.

Мы подхватываем. Эшелон трогается. Набирает скорость. Хорошо!

Вот так мы отправились навстречу новым приключениям. Обживаемся. Осваиваем своё временное жилище. Нашли стопку ветхих железнодорожных байковых одеял. Хватило всем. Откатили дверь справа по движению, поставили поперёк специальный брус. Можно стоять в проёме, покуривать, любоваться пейзажами. По правде сказать, пока особо любоваться нечем. Известно, что шоссе въезжают в города с парадного, а железные дороги - с чёрного хода. Зато с чёрного хода чаще можно разыскать всякие нужные в хозяйстве вещи. Во время коротких остановок (мальчики – направо, девочки – налево) притаранили пустые ящики – сидеть, и какие-то железки. Из них соорудили примитивный очаг - жечь таблетки сухого топлива. Можно разогревать еду и даже кипятить воду в котелке. Правда, тайком. Открытый огонь - под строжайшим запретом. Кормить горячим и поить чаем, обещано на армейских продпунктах по ходу следования. Обещание выполняли. Хотя не так, чтобы часто. Но раза три хлебали тёплый супчик, ели знаменитую перловку с тушёнкой. Набирали в котелки в дорогу. Пили чай несладкий. Там я в первый раз услышал знаменитую армейскую шуточку. Проходя вдоль длиннющих столов, командующий продпунктом пожилой младший лейтенант говорил:
- Зажрались! Лавровый лист оставляют!
По-моему, он и не шутил.
Действует сухой закон. За выпивку обещано немедленно отчислять юных алкоголиков и с позором отправлять их в Москву. Нам и без вина хорошо. Пьянит ветер дальних странствий. Едем с песней. В теплушке, к счастью, есть свой аккордеонист. Бардовской песни в нынешнем понимании этих слов тогда не было. Официоз, все эти бодрые комсомольские песни, давно в зубах навязли. А душа требовала. Вот и пели «Тёмную ночь», «Катюшу» и другие песни войны, студенческие песни начала века (даже «тумбу-разку» знаменитую), какие-то пошлые городские романсы, блатняк. Уже появились самодельные геологические, их принесли ребята, успевшие поработать радистами в экспедициях. А чуть позже начали сочинять сами. Получалось, и неплохо вроде. Тем более, что наш аккордеонист Ашот, сын высокопоставленного работника министерства связи одной из южных республик, был талантливым музыкантом, умел играть на любых инструментах, начиная с рояля и кончая батареей котелков и фляжек с разным количеством воды, а если и их не было, играл на пустом ведре, извлекая из него неожиданно мелодичные звуки.

Едем. То быстро, то ползём. И смотрим, смотрим, смотрим. Во все глаза. На пролетающую в проёме вагонной двери Россию. Огромную. Бесконечную. Очень разную. Милые сердцу пейзажи средней полосы, поля, леса, реки - и широкие, и совсем маленькие. И покосившиеся домишки придорожных посёлков, поваленные заборы, вконец разбитые просёлочные дороги. Бедность. Неухоженность всего: жилья, улиц городов и сёл, дорог. Не надо забывать, страшная война закончилась всего тринадцать лет назад. О том, что творилось до войны, мы знали смутно.
Запомнилась Волга, знаменитый старый Ярославский мост. Урал: зелёные невысокие горы, туннели, виадуки. Любуемся. Только наши преферансисты, когда мы въезжаем в очередной туннель, не отвлекаясь на разные глупости, зажигают свечку и продолжают игру. Карты, кстати, строго запрещены, но азарт, все знают, приказом победить невозможно. «Преф» прекратился сам с началом ломовой работы на уборке урожая. Известно, что труд облагораживает, даже бедную обезьянку он когда-то сделал человеком.
Что нас по-настоящему мучило – это отсутствие элементарных удобств. Ребята городские, привыкли зубы чистить, душ принимать. А тут далеко не на каждой станции удавалось не то, что умыться – воды набрать в бак. Про кошмарные станционные сортиры я и не говорю. Как вспомнишь, так вздрогнешь. Особенно когда на несчастные четыре очка приходится чуть ли не 400 человек. Можете представить, во что превращались пристанционные заборы и кусты. Девочкам было особенно тяжело. Мы хотя бы ухитрялись решать наши проблемы на ходу состава, вцепившись в перегораживающий дверь брус. Особенно впечатляющей была картина, открывающаяся на поворотах колеи, когда были видны почти все вагоны изогнувшегося в дугу состава.
Везли нас по неэлектрифицированным дорогам. Тепловозы тогда тащили только экспрессы. Нас тянул добрый старый паровоз, и вскоре мы хорошо прокоптились едким угольным дымом. На одной из станций, когда наш паровоз набрал воду в тендер и, посвистывая, откатился, толпа копчёных троглодитов окружила колонку. Кто-то храбрый повис на проволочном кольце сливного крана. Остальные, толкая друг друга, спешили умыться под мощной струёй, бьющей из заливочного хобота. Рядом с путями мгновенно образовалась внушительных размеров лужа. На шум явился комендант эшелона полковник Тернер. Про него уже даже песню сложили, из которой запомнились только чеканные строки: «С нами едет длинный х.. по прозванию Тернер». Полковник, ни при каких обстоятельствах не снимавший щегольского кителя с голубыми петлицами ВВС, ещё издали громовым голосом скомандовал:
- Прекратить!!! Кому говорят: прекратить немедленно!
Народ отступил, полковник с разгона вбежал в лужу аккурат под водокачкой, поскользнулся, упал. Чумазое наше воинство разбежалось, и только тормозной парень, висящий на кольце, замешкался, щедро поливая любимого командира могучей струёй холоднющей воды.

Наш Никита Сергеевич

За Уралом наш эшелон догнал спецпоезд. С инспекционной поездкой в Казахстан ехал сам генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв. На какой-то маленькой станции стояли уже три эшелона с целинниками, чтобы пропустить правительственный состав. Но он не пролетел мимо нас на всех парах. Остановился. Генсек решил пообщаться со своим народом.
Двойственное было к нему отношение.
С одной стороны, положил конец массовым репрессиям, открыл ворота лагерей. Крестьянам стали выдавать паспорта, и они получили возможность свободно передвигаться по стране. Прекратились идиотские гонения на генетику, кибернетику. Пресса стала пусть и не намного, но свободней. Горожане стали, наконец-то, въезжать в сносное и современное по тогдашним меркам жильё. На смену «шарашкам» пришли многочисленные «почтовые ящики» - закрытые (номерные) НИИ и заводы. Ковали оружие, строили флот, ракеты. Пугали, конечно, капиталистов и в ежовых рукавицах держали своих сателлитов, но всё-таки начался пресловутый «детант» - разрядка. Хрущёв и его постоянный спутник, предсовмина Булганин, без устали разъезжали по миру, налаживали контакты. Даже анекдот ходил про четыре «т», управлявших страной. Сначала был титан Ленин, потом тиран Сталин, на смену ему пришли два туриста: Хрущёв и Булганин. По стране они, в отличие от Сталина, тоже ездили постоянно.
С другой стороны, импульсивен был не в меру, колотил башмаком по трибуне, выступая в ООН, грозился «в землю закопать» капитализм, а нашим людям обещал построить коммунизм уже к 1980 году. Не построил, вместо коммунизма были в Москве в 1980 г. олимпийские игры, те самые, которые из-за войны в Афганистане жёстко бойкотировало практически всё мировое сообщество. Но это уже без Никиты Сергеевича.
Хрущёв без устали реформировал сельское хозяйство. Кукурузу внедрял повсеместно, даже там, где не могла она расти по определению. Но изобилия как-то никак не получалось. СССР начал массовые закупки зерна за границей. На творческую интеллигенцию орал безобразно и стал героем рекордного, по-моему, числа анекдотов. Не отличался тактом, воспитанием. Высшим образованием явно не был изнурён. Правда, может быть, поэтому в народе его любили.

Для меня это была уже вторая встреча с дорогим Генеральным секретарём ЦК КПСС. Весной этого года приехал ко мне в гости мой двоюродный брат Лёня. Только что демобилизовался из своих танковых войск. Как водится, стал я его водить по Москве. В первый же день пошли в Кремль. Как всегда: царь-пушка (не стреляет), царь-колокол (не звонит), соборы (закрыты на реставрацию). Но аура центра России никуда не девается. Гуляем, рядом с нами группа колхозников. Украинцы. Навстречу, не торопясь, идёт толпа людей, в которой выделяются несколько очень рослых и очень чёрных негров, живописно задрапированных в яркие одежды. Это гвинейская правительственная делегация.
Идущая рядом с нами дородная хохлушка восторженно вопит:
- Дывысь, дывысь! Який чёрний!
Её сосед:
- Та шо там негры! Вон Хрущёв с ними!
- Дэ Хрущёв? Дэ Хрущёв? Аа, ось вин!
Мчится к делегации, таранит охрану, прорывается к Хрущёву.
- Мыкита Сергеевич! А, Мыкита Сергеевич! Та шо ж это деется!? Наш колгоспний голова...
С ходу начинает жаловаться на своего председателя колхоза и покровительствующего ему первого секретаря райкома. Хрущёв слушает. Внимательно и уважительно. Вопросы задаёт. Стоящий за его спиной неприметный молодой человек лихорадочно строчит в блокноте. Гвинейцы терпеливо ждут. Немногочисленная охрана смыкает кольцо вокруг собеседников. Толпа посетителей Кремля буквально лежит на их спинах, слушает. Такое не каждый день увидишь.
Поговорили, разошлись. Колхозница в страшном возбуждении орёт:
- Вот правильный человек! Сразу всё понял. Ну, держись, председатель!
Говорю Лёньке:
- Вот, а ты расстраивался, что в Оружейную Палату не попал. Зато Хрущёва видел в двух шагах и Секу Туре из Гвинеи. Расскажешь у себя в Чернигове – не поверят.

Теперь появились шансы увидеться с Хрущёвым ещё раз. Нас приглашают к станционному зданию на митинг. Перед крошечным вокзалом шумит толпа добровольцев. Из дома выносят стол и несколько табуреток. Появляется Никита Сергеевич с немногочисленной свитой. Одет по-походному, без галстука. Парусиновый пиджачок и вышитая украинская рубашка с завязками-кисточками на вороте. В народе её почему-то называют «антисемитка». Шляпа лихо сбита на затылок. Свита подсаживает его на стол, верзила-телохранитель придерживает за талию.
Хрущёв оглядывает толпу. Сразу же начинает говорить. Без бумажки. Радуется множеству собравшихся. Доверительно сообщает о сложностях со снабжением, о том, как важно вовремя собрать и сберечь урожай. В общем-то, ничего нового. Мы это и так знаем, слышали уже много раз. Но теперь это говорит первое лицо страны. Жадно слушаем. Я достаточно слышал от отца о мрачном прошлом нынешнего генсека, о подписанных им расстрельных списках, о печальной судьбе безжалостно репрессированного украинского руководства, о страшном голоде начала тридцатых годов. Понимаю, кого слушаю. Но в то же время ловлю себя на том, что стоящий на столе невысокий человек мне очень симпатичен, уважаем даже. Вот такая аура.
Выступление было очень коротким. Потом Хрущёв стал отвечать на вопросы и выслушивать претензии. Претензии были стандартные: везут долго, без конца стоим на каких-то богом забытых полустанках. А кормят редко, только на больших станциях. Генсек ничего не обещал, но сказал что-то стоящему рядом человеку с блокнотом. Потом свита потянулась в спецпоезд. Шествие замыкал сам Хрущёв, окружённый плотной толпой и продолжающий с ней разговаривать. Его поезд почти сразу же ушёл. Вскоре и мы услышали: «По вагонам!».
На следующей станции нас ожидал внушительный ряд армейских походных кухонь. Густо пахло наваристым фасолевым супом с тушёнкой. На грубо сколоченных столах стояли стопки помятых алюминиевых мисок и горки крупно нарезанного чёрного хлеба. Поели, наполнили котелки с собой в дорогу, и начался безостановочный марш-бросок от Урала до северного Казахстана. Намучились мы изрядно: переполненные желудки требовали своего. А поезда наши, как эшелоны времён войны, шли по «зелёной улице» поднятых семафоров. Мимо больших станций и маленьких полустанков, мимо вокзальных туалетов и уютных кустиков рядом с полотном. Остановились только вечером следующего дня. Уже стемнело. Забытый богом и людьми разъезд расположился в неглубокой выемке на склоне холма. Стоило составу затормозить, как толпы страдальцев ринулись воздать природе должное. Мальчики - вверх по склону, девочки – вниз. Бедная природа. Хотя, как знать. Ведь так её ещё никогда не удобряли.

Кокчетавская область, Рузаевский район,
совхоз «Заря коммунизма».

Наконец, Кокчетав. В то время это был сравнительно небольшой областной центр на севере Казахстана. Столицей целинного края был назначен соседний Акмолинск, спешно переименованный в Целиноград. Подобное чиновничье рвение ещё незабвенной памяти Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин назвал «административным восторгом».
Прибыли вечером. Темнело. Пошли обозревать окрестности и разыскать что- нибудь съестное. Привокзальный ресторан, разместившийся в длинном одноэтажном бараке, встретил нас тучами наглых, разжиревших на ресторанных харчах, мух и сильным ароматом помоев. Не понравилось. Пошли дальше. Около ресторана стоял привязанный к забору грустный верблюд. Жалел, наверное, что в зал не пустили. Славка поднял с земли какой-то прутик и стал тыкать в морду бедного животного.
- Ты чего, озверел в дороге?
- Проверить хочу: правда, что верблюды плюются?
Верблюд деликатно отворачивался.
- Врут! Не плюются верблюды.
Славка разочарованно повернулся спиной к подопытному. Верблюд тут же смачно плюнул в него сгустком какой-то зеленоватой жвачки. Плевок точно попал обидчику в затылок и стал, не торопясь, стекать за воротник. И мы повели нашего неудавшегося зоопсихолога к ближайшей колонке. Смывать позор.
Прогулявшись по окрестностям и убедившись, что Кокчетав – это совсем не Париж, вернулись в свой эшелон. Общее собрание. Наш руководитель, назначенный партбюро института молодой доцент Преображенский, объявляет: отъезд к месту назначения завтра утром. Едем в Рузаевский район Кокчетавской области, в совхоз «Заря коммунизма». Это не близко.
Последняя ночёвка в ставшими родными вагонах. Утром успеваем написать письма домой, отправить телеграммы. Почта - рядом. Машины пришли рано, ждут. Изрядно побитые ЗИСы и ГАЗики. Торопливо строимся. Перекличка. Команда: «По машинам!» Кормить нас, естественно, никто не собирается. Обещают, что по прибытии на место покормят и разместят на ночлег в местной школе. Мы поверили по наивности. Спросили, сколько будет длиться наше путешествие. Нам ответили уклончиво .
Тронулись. Колонна шла сначала по узкому когда-то асфальтированному шоссе, потом несколько километров щербатой бетонки, потом – грунтовка. Очень широкая, кюветов нет вовсе. Но укатана хорошо. Прекратилась изнурительная тряска, мы перестали судорожно цепляться за борта, сиденья и соседей. Оглянулись.
Пейзаж был просто потрясающий. Я раньше думал, что попаду в бескрайнюю, плоскую, как стол, степь. Но оказалось, что северный Казахстан – не только равнина. На горизонте видны гряды холмов. Дорога идёт мимо многочисленных берёзовых перелесков. На опушке одного из них – первый привал. Поляна вся красна от дикой клубники, совсем не похожей на садовую, что продаётся в Москве. Эта – невероятно сладкая и душистая. Наша орда ползёт по травке на четвереньках. Рты набиты ягодами, по подбородкам текут розовые слюни. Незнакомые нам птицы с ужасом смотрят на нас с деревьев. Насытившись и утолив жажду, валимся в траву, греемся на солнышке и смотрим на небо, ярко синее, с редкими белыми облачками. Рай.
Водители сигналят. Пора ехать. Спрашиваю у нашего шофёра, когда же будет поднятая целина, посёлки, техника. И почему пока мы ни одной встречной машины не увидели. Он охотно объясняет, что ехать нам ещё весь день до вечера, что до этих мест пока у начальства, к счастью, руки не дошли, что ни селений, ни встречных машин, скорее всего, мы не увидим. И добавил: «Вам же лучше». Я понял смысл сказанного только через месяц, когда мы освоились на новом месте и познакомились с нашими соседями.
Едем дальше. На следующем привале вскрываем последнюю банку тушёнки. Я пускаю по рукам мешок с остатками маминых сухарей. Пробуем воду из ручья: чистая, очень холодная, вкусная, не пахнущая, как в Москве, хлором и железом. Родник.
Вот так мы отмахали за день 450 км. Предпоследняя остановка в каком-то посёлке. Уже темно. Нас встречает человек, представляется невнятно, садится в кабину. Едем дальше, уже совсем немного. Стоп! Сопровождающий объявляет:
- Это первая бригада! Вот вы и вы (показывает на две машины, в том числе нашу) - будете здесь! Остальные дальше поехали!
Вываливаемся из кузовов, выбрасываем на землю свои пожитки. Очень холодно. Темно. Зато звёздное небо - такое, какого я раньше никогда не видел, даже в планетарии. Чёрно-бархатное, с невероятно яркими звёздами. Млечный путь. Сказка!
Эта сказка - единственный источник света. Оказалось, что никто из нас не удосужился запастись карманным фонариком. Наваждение какое-то. Даже мои сверхпредусмотрительные родители не вспомнили. А я, дурак, оставил дома чудесный отцовский командирский фонарик, который можно пристёгивать к портупее (её, конечно, нет) или к пуговице на шинели (значит, можно и к телогрейке). Но что тут вздыхать о несбыточном. Ощупью, изредка подсвечивая спичками, знакомимся с местностью. Утоптанная площадка на обочине грунтовки. Стоят в ряд четыре балка - передвижных домика, которые обычно используют под временное жильё строители, дорожники, лесорубы на дальних делянках. Сбоку – огромная куча свежесрубленных веток и даже небольших деревцев. Ещё какое-то небольшое строение. К нему пристроен навес. Под ним – длинный стол и скамьи. Пахнет дымком и чем-то жареным. Ясно, это кухня и столовая.
Подошли к крайнему балку, дёрнули дверь. Никого. На полу – какие-то тюки. К другому. Заперт. К третьему – тоже заперт. К четвёртому. Дверь открылась, густо пахнуло прогорклым табачным дымом и потом. Хриплый голос из темноты произнёс длинную матерную фразу, в конце которой всё-таки нашлось два цензурных слова: «Дверь закрой!»
Что делать? Руководитель наш партийный уехал обустраивать другие бригады. Местные пока не появляются. Натаскали веток из кучи, развели небольшой костерок. Греемся. Очень неуютно. Тревожно. Сразу вспомнились страшные рассказы наших третьекурсников.
Откуда-то из темноты голос.
- Здравствуйте, товарищи студенты!
Акцент непривычный. Зато громко. Подходит какой-то человек. Невысокий. Кругленький такой. Фетровая шляпа с широкими полями. Галифе заправлены в начищенные сапоги. Под пиджаком толстый свитер.
- Исхаков я. Секретарь партбюро совхоза. Где старший ваш?
- Повёз остальных по бригадам размещать.
- А вас не проинструктировал? Ай-ай-ай! Нехорошо! Члены партии есть?
- Мы все комсомольцы. Московский электротехнический институт связи.
- Так, товарищи комсомольцы! Сейчас берём свои вещи и идём в наш посёлок. Переночуете. Завтра будем палатки ставить, устраиваться. На это вам день. Потом назначаем бригадиров, определяем на работу. Костёр затопчите.
Затоптали. Мрак. А шустрый секретарь уже идёт быстрым шагом по какой-то невидимой тропинке, покрикивает, чтобы не отставали, посвечивает фонариком.
Идти недалеко. Минут через двадцать останавливаемся. На невысоком холме стоят несколько очень низких домиков с плоскими крышами. Нас уже ждут. Двери открыты, в тусклом свете у каждого дома толпятся люди. Преобладают женщины и детишки. Исхаков что-то говорит по-казахски, потом говорит сморщенный старичок. Исхаков переводит.
- Мы рады, что учёные люди из самой Москвы приехали в наше селение Джаламбет, чтобы помочь в уборке урожая. Вас ждут в каждом доме. У нас говорят: гость в дом – счастье в дом. Попейте нашего чая и ложитесь спать. Наш уважаемый Алписбай-ака («Это - я», - поясняет Исхаков) разведёт вас по домам.
На этом торжественная часть оканчивается. Заходим в дом. Вернее, в хижину. Очень низкий потолок, стены из неровных тонких брёвнышек, густо обмазанных глиной. Потолок, вернее, крыша - такие же брёвнышки, крытые, очевидно, дёрном. Я это, правда, разглядел уже утром. Сейчас заметил только, что пол - земляной, застеленный толстой кошмой в несколько слоёв. Крошечные окошки - под самой крышей. Вдоль стен очень низкие лежаки, покрытые коврами. И совсем чужим выглядит стоящий у стены сверкающий красноватым лаком сервант. За стеклом – изобилие цветастой посуды. На серванте – шикарная радиола «Эстония», предмет, необычайно престижный в каждой обеспеченной московской семье. Горит большая керосиновая лампа.
Нас - четверо. Присаживаемся на лежаки. Прямо перед нами на пол стелится сначала пёстрая циновка, потом - белая вышитая скатерть. Хозяйка и две девочки вносят огромный помятый и закопченный чайник, тарелку с карамельками, блюдо со стопкой тандырных лепёшек и пиалы. Разливает чернильно-чёрный чай. Говорит что-то по-казахски и уходит. Дочки за ней.
Сидя на лежаках, дотягиваться до скатерти-самобранки очень неудобно. Выручает Санька Ермаков по прозвищу Барсук. У нас в институте учится на разных курсах и факультетах целое семейство Барсуков: четыре брата и сестра. Старый Барсук, два Барсука, Барсучиха и Маленький Барсучок. Родом они с Алтая. Поэтому наш Сашка более или менее, но ориентируется в восточных реалиях. Он садится на кошму, виртуозно подобрав под себя ноги, и берёт пиалу. Тоже виртуозно – тремя пальцами. Мы стараемся ему подражать. Сползаем с лежаков, усаживаемся. Получается не очень. Но голод берёт своё. Появляется Алписбай-ака. Наливает себе чаю, бросает в рот конфетку, шумно пьёт. Поясняет: хозяин дома в отъезде, хозяйке ночевать под одной крышей с чужими мужчинами нельзя. Она ушла к соседям, а вы располагайтесь. Двери здесь запирать не принято. Но не бойтесь, ничего не пропадёт.
Уходит. Сашка предупреждает, что на хозяйские лежаки лучше не лезть. Гигиена тут степная. Сразу не привыкнешь. Задули лампу и провалились, казалось бы, в беспробудный сон. Но ненадолго. Просыпаюсь от уколов сотен маленьких, но очень острых иголок. Отчаянно чешется спина, руки, не буду перечислять дальше другие части моего бренного тела – чесались они все. В непроглядном мраке разноголосая ругань. Опытный Сашка поясняет:
- Блохи. Вся кошма блохастая. Я думал, они только в юртах, а они, сволочи, и в халупах земляных тоже.
Мы встречаем его антропологические и энтомологические открытия без энтузиазма. Выскакиваем из хижины. Уже взошла луна. Да ещё какая! Огромная, почти белая. При её свете торопливо раздеваемся, трясём наши одежонки, колотим ими по утоптанной земле. У соседних домов – такие же половецкие пляски. При лунном свете наши девочки в трусиках и бюстгальтерах фантастически красивы. Но нам не до лирики. Смерть блохам! Зуд и уколы довольно быстро проходят на ночном морозце, мы садимся прямо на землю, кутаемся в телогрейки, дремлем. Раздосадованные блохи убираются назад, в тепло хижин.
На рассвете возвращаемся в бригаду. Осматриваемся. Степь до горизонта, куда не посмотришь. Ровная, как стол. И три небольшие возвышенности (холмами можно назвать с большим допущением). На одной полевой стан нашей первой бригады, на другой – гостеприимный Джаламбет, на третьей – кучка каких-то странных дощатых сооружений, похожих на избушки на курьих ножках, невысокие холмики, обложенные камнями, шесты, торчащие там и тут из земли. Между возвышенностями маленькое озерцо. Красиво и необычно. Не привыкли мы к таким пейзажам. Позже местные ребята нам объяснили – странные сооружения на холме - казахское кладбище. Предупредили: воду из пруда брать нельзя, купаться нельзя, вообще, лучше туда не ходить. И от кладбища держаться подальше.
Но это всё потом. Люди в балках только просыпаются. И им не до нас. Наскоро умываются под жестяными дачными рукомойниками, толкаясь и переругиваясь, рассаживаются за кухонным столом. Повариха раскладывает по мискам какую-то снедь. Похоже, макароны, политые непонятно чем.
Перед кухней-столовой – двуколка. Гнедая кобылка обгрызает столбик коновязи. В двуколке – здоровенный мужик лет пятидесяти. На нас пока не смотрит. Позавтракавшие обступают двуколку, выслушивают распоряжения, идут к внушительному ряду тракторов, стоящих прямо за балками. Не торопятся. Знакомимся. Это местные механизаторы. Договариваемся, что вечером соберёмся, поговорим. А сейчас они - в поле, мы – ждём распоряжений.
Дождались. На сильно битом УралЗИСе, явно помнящем Великую Отечественную войну, приезжает наш любимый руководитель. С ним несколько незнакомых парней и наш ночной гость Исхаков. Ребята – комсомольский актив совхоза. Церемонно представляют парторга Исхакова и бригадира нашей 1-ой полеводческой бригады совхоза «Заря коммунизма». Фамилия запоминающаяся – Торба. Он теперь наш царь и бог. Парторг напоминает, о высоком доверии, которым нас облекла родина и надеется, что мы это доверие оправдаем.
Потом слово берёт бригадир. Говорит по делу: что приехали мы рано, уборка начнётся только через месяц. Работать тогда будем в составе экипажей комбайнов, которые прислала братская Украина. Пока часть народа будет помогать механизаторам приводить комбайны в рабочее состояние, так как прислали их точно по поговорке: «на тебе, боже, что мне негоже». Остальные – на сеноуборке, силосе, строительстве линии электропередачи. И вообще: работу не выбирают, будете делать, что прикажут. Не вздумайте скандалить и лезть с необоснованными претензиями. Сегодня ставим палатки, обустраиваемся. Завтра приедет главный инженер совхоза, проведёт инструктаж по технике безопасности, мы распишемся в журнале. До этого к технике не подходить. Завтра же привезут аванс – каждые две недели всем по 200 рублей, зарплата в конце месяца. (Информация к размышлению: до реформы 1961 г. стипендия составляла 360 руб. в месяц). Пообещал неплохие заработки: в страду комбайнёр получает до 1000 рублей в сутки, подсобные рабочие, конечно, меньше, но домой старательный студент меньше полутора тысяч не увезёт. Кормить нас будет тётя Шура. Тут из кухни, вытирая руки фартуком, появилась женщина ростом метра полтора, такая же и по двум другим осям декартовых координат, и стала рядом с бригадиром. Повариха, счетовод и его жена. За еду платить наличными: завтрак и ужин - 6 рублей, обед - 10. И неожиданно закончил напоминанием, что наша работа – решающий вклад в дело борьбы Советского народа с мировой буржуазией и фашистами. Давно такого не слышали.
Третьим выступает наш Преображенский. Человек опытный, обращаясь к своим студентам, на призывы и лозунги времени не тратит. Говорит о дисциплине. Предупреждает, что за распитие спиртных напитков, картёжную игру и драки пойманные будут безжалостно увольняться из совхоза и поедут в Москву за свой счёт. На вопрос, считать ли кумыс спиртным напитком, отвечает уклончиво, но цензурно. Говорит, что будет регулярно объезжать бригады, остальное время находится в правлении совхоза, в комнате парткома. Объясняет, где его можно найти ночью: снимает койку в одном из домов на центральной усадьбе. Напоминает о правилах поведения в сельской местности, специфике общения с аборигенами и завершает речь призывом:
- Мальчики и девочки! Давайте договоримся: в трусиках и бюстгальтерах ни по центральной усадьбе, ни по другим территориям не ходить! Договорились? Ну, и хорошо! Ну, и слава Богу!
Говорить «Слава Богу!» в те времена было не принято. Но фамилия нашего препода время от времени давала знать о себе. Правда, на экзаменах христианским милосердием он не отличался.
Выбрали своего бригадира. Бывалый парень, постарше нас, отслуживший в армии. Умный, с крепким характером. Впоследствии он сделал блестящую карьеру в отрасли.
Приехавшие с Преображенским ребята – из комитета комсомола совхоза. Показывают нам, как ставить палатки. Говорят о том, что комсомольцы Йошкар-Олы прислали в подарок комсомольцам совхоза целый оркестр народных инструментов. Решено инструменты поделить между всеми шестью бригадами. По жребию. Завтра привезут.
Ставим палатки. Опыта нет. Самые бывалые ставили в турпоходах лёгонькие «полудатки», остальные только читали в комсомольской прессе о том, как это увлекательно – жить в палатке (особенно зимой – автора таких писаний сюда!).
Ничего, научились, хотя наука эта непростая. Свёртки в одном из балков и были палатками армейского образца на 12 человек каждая. Судя по всему – видавшие виды и списанные из какой-то ВЧ. Итак. Кому не интересно – может пропустить. Размечаем площадку, выравниваем, на землю укладываем слой толстых веток. Потом сверху кладём заранее развёрнутую палатку. Самый храбрый заползает внутрь, в центре брезентового пола ставит бобышку, упирает в неё центральный шест. Остальные натягивают растяжки, привязывают к вбитым в землю колышкам. Операцию по неопытности приходится повторять, пока все четыре полотнища будут гладкими и равномерно туго натянутыми. Потом со всех сторон окапывают палатку кюветом глубиной на штык лопаты. Это чтобы вода стекала. Полотнища снизу прижимают к земле и обкладывают дёрном. Всё! На собственном опыте убедились: палатки выдержали и ливни с грозами, и затяжные осенние дожди, и обвальный снегопад.
Теперь надо обеспечить более или менее комфортный ночлег. На пол кладём обрезки досок, на них – чурбаки, к чурбакам крепим густой настил из жердей. На настил – толстый слой соломы. Набиваем свежим сеном сенники и подушки, оборудуем себе спальные места. Получаем даже простыни, наволочки, одеяла: байковые (каждому) и ватные (одно на двоих – разбивайтесь на пары, товарищи!) Ночи здесь холодные, успели убедиться. Бельё, кстати, нам так ни разу и не поменяли. Стирали сами, как могли. Грязные тряпки бывшего белья потом сожгли на костре.
Каждый выбрал себе компанию и, соответственно, палатку. Получилось по 8 человек в палатке. Просторно.
Я буду жить в палатке усатых. Договорились отращивать усы и не сбривать их до приезда в Москву. Так и появились в Альма Матер с обветренными гвардейскими рожами. Соседняя палатка – лысых. Там поселились предусмотрительные ребята, предупреждённые о том, что в наших спартанских условиях можно и обовшиветь. Обретённая в пути медсестра Любочка лихо стрижёт их «под ноль» неизвестно откуда взявшейся старой и ржавой ручной машинкой. Электрические мы видели только в кино. Процедура болезненная. Напоминает о допросе третьей степени. Сестричка утешает стригущихся, развлекая их рассказом о том, как она в морге стригла и брила трупы перед вскрытием.
Потом мы вымыли балок, укрепили нары, положили сенники. Там поселились те наши девочки, которые убоялись жизни в палатках.
Палатки стоят буквой «П». В середине оборудовали кострище. Вокруг костра – импровизированный танцпол. За палатками – волейбольная площадка. Сетку привезли с собой, вскоре её украла какая-то сволочь, а нам стало не до игр.
Вечером вся первая бригада собралась вокруг костра, в котором догорали отходы строительства. Студентов – 41 человек. 40 – штатный состав комсомольцев-добровольцев МЭИС и ещё одна - наша медсестра, очень милая девушка, студентка второго московского меда, которая пошла на станцию Николаевка провожать своего возлюбленного, да так и осталась в вагоне. Без вещей. Интересно, что подумали её интеллигентные родители? Или они уже смирились с взрывным характером дочки? Во всяком случае, она быстро подружилась с нашими девочками, обзавелась всем необходимым (почта работала исправно), а мы получил своего бригадного эскулапа, бинтовавшего наши раны и даже вылечившего бедного Ашота, которого укусил злой ядовитый тарантул.
Ядовитые соседи объявились сразу, как только мы поставили палатки. Теплолюбивые. Днём сидят на брезенте, греются на солнышке. Вечером расползаются по своим норам. Самые любопытные норовят забраться в палатку. Одна такая красавица захотела поближе познакомиться с Ашотом, а когда он отверг её домогательства, укусила палец. Рука распухла, покраснела. Беднягу бил озноб. С паучихой (все почему-то решили, что это не паук, а именно паучиха) обошлись по законам военного времени. Для спасения её жертвы не пожалели последних капель водки, оставшихся в заначке одного из нас. Компресс, несколько глотков. К утру всё прошло. Тарантулы очень красивы и не смертельно ядовиты. Вскоре мы привыкли к этому соседству, тем более, что оно было недолгим – до первых холодов.

Местных механизаторов – две семьи. Из коренных жителей. Они жили в сборных летних домиках. В балке - 10 человек механизаторов, приехавших кто по комсомольской путёвке, кто – после демобилизации из армии.
К бригаде было приписано ещё 50 человек, учащихся школы механизаторов из-под Киева. Жили они на центральной усадьбе. Правда, их вскоре отозвали домой – рабочие руки требовались на уборке родных полей.
Перезнакомились. Дружба, взаимное доброжелательство.
На следующий день продолжали устраиваться. Кухню-столовую украсили вывеской:
ресторан
ЦЕЛИНА
играет джаз

Туалет, сделанный из плетня и крытый обрывками толя, расширили, перекрыли, поделили на «М» и «Ж» и увенчали плакатом:

СДЕЛАЛ ДЕЛО - УХОДИ!

После обеда приехало местное начальство проверять, как мы устроились. Главный инженер совхоза, худой носастый пожилой мужик, собрал нас около стоявшего за балками полуразобранного комбайна, стал объяснять его устройство. Матом. Цензурных слов употреблял только три: «да», «нет», «или». Но получался урок понятным и доходчивым. Цитировать не буду. Госдума уже всех предупреждала об ответственности за ругань. А жалко. Там были такие перлы! Но молчу, молчу.
В общем, лекция его содержала три основных тезиса: без разрешения никуда не лезть, без разрешения ничего не трогать, с тавотным шприцем в руках обиходить все точки смазки, когда техника стоит.
Наш спаситель в первую ночь в совхозе, тов. Исхаков обошёл лагерь, проверил, как мы поставили палатки, присел на нары, похвалил. Перед сортиром задержался, прочёл лозунг сначала про себя, потом вслух. Потребовал разъяснений.
- Ну, шутка это.
- Непонятная шутка. Куда «уходи»? Зачем?
- Юмор у нас такой! Шутка для поднятия морального духа комсомольцев-добровольцев.
- Странный у вас юмор. И моральный дух поднимают другими лозунгами и не в таком месте.
Но спорить дальше не стал, махнул рукой, пошёл к кухне. Тут он остановился, как вкопанный. Уже не улыбается. Произнёс целую речь о борьбе с вредными и чуждыми советской молодёжи тенденциями, которые являются тлетворным влиянием Запада.
- Снять немедленно!
Парень из совхозного комитета комсомола, который привёз доставшиеся нам по жребию инструменты, большой концертный аккордеон и малый барабан типа пионерского, попробовал за нас заступиться. Наткнулся на очень холодный и твёрдый взгляд парторга, пообещал:
- Заменим. Ресторан на столовую, вместо джаза – музыка.
- Вот так можно. Приеду лично, проверю.
Приезжал, и не один раз. Заходил в столовую, снимал пробу. Человеком он был незлым, порядочным. Заботился о людях, чисто по-восточному считая их как бы своей большой семьёй, где он – старший. Вывеску мы, естественно, не сменили, но оргвыводов никаких не было. Забыл, скорее всего, о том разговоре. Не до этого. Уборка урожая, страда.
Потом кассирша выдала каждому аванс – 200 рублей.
На радостях затеяли танцы под барабан и аккордеон. Пели хором. У местных ребят нашлась гитара.
Началась наша целинная жизнь.

Школа жизни

До начала уборочной кампании оставался месяц. Может быть, и поменьше. Всё зависело от погоды. Дело в том, что в Казахстане, с его сухим, но коротким летом практиковали так называемую раздельную уборку зерновых. Она заключалась в том, что созревающая пшеница скашивается, скошенная солома с необмолоченными колосьями укладывается в валки. Там она сохнет и доходит до состояния готовности к обмолоту. Затем валки подбираются комбайном, оборудованным специальным устройством – подборщиком. Подобранные валки подаются в молотильный барабан. Стандартные операции: обмолот, отделение зерна от соломы, просеивание и провеивание зерна. Затем очищенное зерно поступает в бункер, солома – в специальный отсек: соломокопнитель.
Зерно забирают автомобили-зерновозы и увозят на ток, где оно снова проходит очистку, просушивается и отгружается на ссыпные пункты, где хлеб или грузят в железнодорожные вагоны, или закладывают на хранение в элеваторы.

Солома по мере накопления выгружается из копнителя на стерню (сжатый участок поля), откуда его потом на огромных тракторных арбах отвозят на ток, где формируются огромные, как многоэтажный дом, скирды. Для этого существует специальная укладочная техника. Вручную не справиться.
Уборочная кампания при этом несколько растягивается, но при благоприятном стечении обстоятельств, в первую очередь – погоды, позволяет максимально эффективно собрать урожай, так как созревшая и высохшая на корню пшеница обладает способностью очень быстро терять зерно, особенно на ветру. И с земли его уже не подберёшь. Зато когда хлеб - в валках, он спокойно лежит, досушивается, колосья не осыпаются и дожидаются, когда их подберут и обмолотят.
Прочли это занудство? Постарайтесь запомнить, дальше мы ещё не раз вернёмся к этой тематике.
Настоящая работа для нас при этом начнётся в августе. А сейчас только июль. Комбайны наши стоят. Их по мере сил ремонтируют экипажи, готовят к страде. Только несколько комбайнов работают в режиме жаток, срезая зреющую пшеницу и укладывая её в валки. Поля покрываются причудливым узором валков. Вот кому там раздолье – мышам и прочим грызунам. Отъедаются отборным зерном и делают запасы на зиму. Мы им можем только позавидовать. Нас кормят только борщом и макаронами, скупо сдобренными свиными шкварками. Каждый день одно и то же. Озвереть можно! И, правда, на степном воздухе у всех зверский аппетит. А неунывающий Ашот сочинил бодрую песню «шкварки, шкварки, макароны». Так что в столовую – с песней!
Нас пока используют на любой работе, где требуются не сильно квалифицированные люди. Куда пошлют. Заработки маленькие, зато не переутомляемся и спокойно привыкаем к новой жизни. Я успел поработать на силосоуборочном комбайне, копал ямы под столбы и тянул линию электропередачи, ровнял и чистил ток, грузил сено в огромные тракторные арбы и укладывал (навивал, так правильнее) сено в стога, работал подручным у печника на строительстве пекарни.
Потом нас определили: кого - в экипажи комбайнов, кого – на ток, и я с утра до вечера возился вместе со своим комбайнёром и его помощником, приводя в рабочее состояние наш жутко изношенный степной корабль.
Забавно, конечно, но бригада (потом я узнал, что не только наша, другие, то же) разделилась на «стяжателей» и «нестяжателей». Стяжатели, а это почти все парни, жаждут заработать. Естественно, как можно больше. Идут оживлённые дискуссии о выгодности той или иной работы, отчётности, отношениях с совхозным начальством, авансах, денежных выплатах и натуроплате, и так далее. До бесконечности.
Нестяжатели – почти все наши девочки и несколько примкнувших к ним неисправимых романтиков. Они мечтают о подвигах безотносительно к размерам материального вознаграждения. Каждый вечер у костра стяжатели подсчитывают дневной заработок, а нестяжатели пытаются их перевоспитать. Занятие это быстро всем надоедает, начинается пение под аккордеон и гитару, танцы и романтические прогулки под луной. Благо, погода позволяет.
Про песни я уже говорил. Все эти старорежимные «тумбы-разки» и «в тазу лежат четыре зуба», потом хорошие, но, увы, не наши военные и геологические, потом блатняк, адаптированный к нашим реалиям («целина» вместо «Колыма») быстро надоели. В один, действительно прекрасный звёздный вечер, кто-то сказал:
- Надоела вся эта мутотень! Давайте свою сочиним! Что, слабо?
После получаса споров определились с темой и сюжетом. И начали. Главное – первая строка. Потом процесс пошёл по нарастающей. К отбою песня была готова. Нежная, лирическая, с прорывающейся местами тоской по далёкой, далёкой Москве и тех, кто нас там ждёт.

Дни идут, а ты всё не пишешь.
Дни идут, а ты и не слышишь,
Как я хочу, как я мечтаю
С тобой хоть в письме говорить.

Дождь шуми, коптилка мерцает.
Я не сплю, тебя вспоминаю.
Мысли бегут одна за другой,
И в них только ты.

В сизой дымке - бескрайняя степь,
Так далеко Москва.
Там я видел тебя каждый день,
Здесь – лишь в мечтах.

Помню московских улиц огни.
Помню в зелёной листве фонари.
Видел я рядом улыбку твою,
Но не сказал: «Люблю!»

А теперь об этом жалею,
Но написать я всё же не смею.
Как бы хотел смелее я стать,
И обо всём рассказать.

Скоро мы вернёмся в МЭИС.
Встречу тебя опять.
Где ты теперь, что ж ты молчишь?
Трудно так ждать!

Здорово! Ай да мы! Ашот моментально подобрал мелодию, спели под его аккордеон и тихое постукивание серёжкиного барабана. Всё! Есть своя песня!
Нашлись и критики: «Где героизм? Где пафос созидания?» Вскоре методом такого же брейнсторминга сочинили и что-то бодрое, маршевое, и куплеты, в которых досталось совхозному начальству за наш не сильно комфортабельный быт и изысканную кухню. Так что вскоре мы уже смогли дать в местном клубе на центральной усадьбе целый концерт, разбавив наши вирши другими номерами, начиная с декламации (прости меня, Владимир Владимирович!):
По небу тучки бегают,
Дождями сумрак сжат.
Под мокрою палаткою
Студентики дрожат.
И кончая сеансами сверхбыстрого и сверхточного устного счёта. Был у нас такой гениальный парнишка. Звали его, конечно, Моня.
Когда мы через три месяца уезжали в Москву, в эшелон садились под марш. Музыка - «Прощание славянки», лучше не придумаешь, зато слова собственного сочинения.

Дурак, и уши холодные

Иногда сочинительство давало совершенно неожиданные результаты. Вечер. Сидим вокруг костра. Девушки шепчутся, пересмеиваются. Потом одна из них просит у Ашота на минутку аккордеон. Разводит меха, играет что-то заунывное. Потом вступает девичий хор.
Днём и ночью совы кружат,
Спят могилы в тишине.
Мертвецы себе не тужат
На проклятой стороне.

Ночью выйдешь из палатки –
Тень метнётся в стороне.
И душа уходит в пятки
На проклятой стороне.

В темноте собаки лают.
Жутко как тебе и мне.
И чучмеки нас пугают
На проклятой целине.
Несколько голосов жутко подвывают: а-а-а-а!

Череп черепу бормочет,
Меж собою говорят.
Мертвецы – они хохочут,
Синим пламенем горят.

Действительно, жуть какая-то. Сидим в небольшом круге света от костра, а за спиной – тьма. Призраки.
Одна из девушек говорит:
- А что, слабо на кладбище сходить? Прямо сейчас.
Вот провокаторша! И на меня смотрит. Ребята начинают обсуждать, как проверить, правда ли ты был на кладбище или просто погулял вокруг бригады. Придумали: взять листок бумаги, прицепить его к ограде одной из могил. Утром пройдём, проверим. А кто пойдёт – решим жребием. Сказано – сделано. Откуда-то появилась тетрадка. Один лист порвали на кусочки, свернули в трубочки. Кто вытащит из кепки листочек с чётной меткой, пойдёт на кладбище. На другом листке расписываются наши девицы. Это, чтобы не было фальсификации.
Тянем жребий. Мне достался чистый листок. Чёрная метка – Севе, высокому широкоплечему парню, надежде нашего баскетбола. Он смотрит на листок и бросает его в огонь.
- Глупая затея!
Девушки обидно смеются.
- А мы думали, защитники у нас. Храбрые!
Провокаторша опять на меня уставилась и ухмыляется ехидно. Ах, так!
- Чего хихикаете? Я пойду!
А у самого душа в пятках. Но делать нечего. Надел штормовку в рукава, сунул в карман квитанцию. Пошёл. Для спокойствия оглядываюсь назад. Там костёр, друзья ждут. Потом спустился в неглубокий распадок. Тьма – глаз выколи. Но тропинку не теряю. Дошёл до следующего холма, кладбище на вершине. Ограды никакой нет. Луна сильно на ущербе, но странные дощатые сооружения на могилах видны. Самая высокая ограда прямо передо мной. Подошёл, пристроил кое-как листок в щели между досками. И скорей назад. Страшно всё-таки. Шаг, другой. Вдруг что-то непонятное хватает меня за рукав. Я в дикой панике рванулся, рукав затрещал. Отпустил меня! Кто отпустил, не знаю, но помчался я на огонёк нашего костра со страшной скоростью. Споткнулся, упал, вскочил и помчался ещё быстрее. Оглянуться так и не решился. Когда подошёл к костру, меня всё ещё била дрожь.
Сначала народ молча на меня уставился. Потом провокаторша налила в кружку уже остывший чай. Глотаю.
- Что там было? На тебе лица нет!
Молчу. Лезу в карман за сигаретой.
- У тебя рукав порван!
Точно, разрыв от локтя и до обшлага. Разрыв толстого брезента, который и ножницы с трудом берут. Затягиваюсь со всхлипом.
- Что было? Сходи, посмотри.
Посидели ещё немного, пошли по палаткам. Завтра опять трудовой день. Девушка моя берёт меня под руку.
- Ты не волнуйся. Всё будет хорошо. Ты смелый.
Счастье. Мне уже не страшно.
Утром до завтрака пошли на кладбище. Показываю могилу. Листочка нет. Под ноги смотрю – нет нигде. Повернулся, поплёлся обратно. За спиной крик:
- Вот он!
Гена стоит, высоко подняв злосчастную бумажку.
- Похоже, ветром сорвало. На соседней могиле лежала.
- Я прочно укрепил. Как листок туда попал, не знаю.
Молчат. Поворачиваюсь, иду к бригаде. Рядом с тропой ещё одна могилка. Из пересохшей доски торчит здоровенный ржавый гвоздь. Вот кто меня за рукав цапнул!

Деревенская любовь

А какие в бригаде завязывались романы! Не мешала усталость. Не мешали все наши бытовые мелочи жизни. Потрудившись на сеноуборке (работа низкооплачиваемая, но лёгкая и приятная), я уговорил нашего тракториста не тащить последний стог на ферму, а оставить его недалеко от полевого стана бригады, так как сено якобы нужно для дальнейшего благоустройства. Ему-то что? Остановил арбу (здоровенная телега на огромных стальных колёсах, снятых со списанного комбайна), где просят, вывалил сено и укатил. А я принялся уговаривать свою любимую девушку провести романтическую ночь в стогу свежего благоухающего сена. Уговорил. Это было прекрасно!
Мы не учли одного: она сегодня целый день трамбовала землю на току ручной трамбовкой. Я грузил в арбу огромные охапки сена, потом сгружал на ферме, метал стог. Для непривычных к такому труду горожан – явный перебор. Дурманящий запах степных трав, накопившаяся за день усталость удерживали наши нежные поцелуи и объятия в рамках приличия. В конце концов, мы мирно уснули, опьянев от непривычных ароматов, глядя на яркие августовские звёзды над нами.
Проснулся я от громкого хруста. Девушка мирно спала рядом, свернувшись в клубочек. А надо мной нависла огромная, как мне спросонья показалось, жующая лошадиная морда. Коняге наше сено тоже очень понравилось. Это бригадир Торба приехал ни свет, ни заря поднимать нас на дальнейшие трудовые подвиги. Привязать лошадь он не удосужился. Волки летом у нас не водились. Конокрады тоже. Мы вылезли из стога. Отряхиваемся. Бригадир, оказывается, никуда ещё не ушёл. Сидит на подножке своей таратайки, курит. Говорит:
- Ну, и поведение у вас! Была бы ты моя дочка – вожжами бы отстегал.
Меня не ругает. Я, по деревенским понятиям, ничего предосудительного не совершил. Мы - бочком, бочком мимо него, и по родным палаткам. Солнце давно взошло, сейчас Ашот выйдет с аккордеоном – побудку играть.
В этот день бригадир, явно озабоченный нашей нравственностью, отрядил меня копать ямы под столбы новой линии электропередачи. Далеко от нашего полевого стана. До этакого коварства никакие Монтекки вместе с Капулетти не додумались бы. Что делать? Взял штыковую лопату, пошёл. Наше дело солдатское: выполняй, что прикажут. Тем более, что за каждую яму платили прилично: 66 рублей.
Умения копать у меня конечно – ноль. Земля, как назло, сухая глина. Надо же, кругом мягкий податливый чернозём, а у меня просто такыр какой-то. Полдня долбил его, проклятый, долбил, углубился по колено. Идёт мимо компания местных. Остановились, закурили. Смеются.
- Ты, это, откуда такой красивый?
- Из Москвы.
- У вас там что, все такие?
- Нет. Я самый лучший.
Побросали, гады, окурки, поплевали, хорошо хоть, что мимо. Уходят. Дедок какой-то приотстал. Наклоняется.
- Слышь, Москва! Ты так и за день не выроешь. Под столб ведь?
- Точно. Электрический.
- Это полтора метра. Ты бери с собой обязательно черпак. Если нет – лопату совковую. Штыковой только рыхли. Черпаком выбрасывай. Понял? И лишних движений не делай. Не суетись. Долби от стенки до стенки и выбрасывай. Потом штык поверни поперёк ямы, опять долби, опять выбрасывай. Как Москва?
- Стоит.
- Эх, с тридцатого года, как выслали, не видел.
И рысью. Своих догонять.
Я после обеда к раскопкам не вернулся. Пошёл к площадке, где ремонтировались наши комбайны. Взял у ребят напильник, молоток. Лопату наточил, укрепил. Отыскал в хламе ржавую совковую лопату, тоже наточил, насадил на черенок, согнул, чтобы легче было сгребать землю.
Вечером и ночью было не до лирики. Повалился на свой сенник и отключился. Утром встал – всего ломает. Но делать нечего, инструменты на плечо, и вперёд, зарабатывать свои 66 рублей. Как ни странно, дело пошло. И ломота прошла. Закончил свою яму, пошёл к следующей вешке. На исходе третьего дня оглянулся - уже три ямы готовы. На четвёртый день выкопал одну до обеда, и ещё пол ямы – после. Сообразил, что особо надрываться тоже не следует. Умнею не по дням, а по часам. Как в армии говорят: «Тут думать надо! Тут тебе не университет».
Через несколько дней цепочка вешек (150 метров от столба до столба) привела меня к строящемуся зернохранилищу. Огромное здание с бревенчатым каркасом, обшитым листами шифера. Там уже вовсю потрудились парни из другой бригады, тянули внутреннюю проводку, ставили розетки, выключатели, лампы. Работа привычная и нетрудная, если стоять на полу. Нижняя проводка уже готова. Нам «на новенького» осталось протянуть верхнюю, повесить светильники. Работать на высоте добрых десяти метров над землёй, если не больше. Естественно, никаких мостков, трапов и лесов в помине нет. Придётся ходить по подстропильникам, цепляясь за стропила и редкую обрешётку.
Новеньких двое: я и Ашот. Ашот соглашается сразу. Я молчу. Дело в том, что я с детства боюсь высоты. Голова кружится даже, если просто высовываюсь в окно на третьем или четвёртом этаже. А тут надо ходить по брёвнышкам под крышей. Потеряешь равновесие – сверзишься на плохо струганные доски пола в десяти метрах под тобой. Но сказать: «боюсь» - язык не поворачивается. Глядя на нас, руководящий процессом местный электрик Костя командует:
- Голова на высоте не кружится? Равновесие держишь? Сейчас проверим. Вот по этому бревну пройди.
На полу лежит ошкуренное бревно метров шести длиной. Ашот вспархивает на него и быстро, с какой-то балетной грацией пробегает до конца. Я оступаюсь, не пройдя и двух метров.
- Так. Ты, чёрный, бери пояс с инструментом, лезь на верхотуру. Протянешь кабель вдоль дома. По доске, она к лагам прибита. Скобами прижмёшь, разведёшь по коробкам. Потом крюки ввинтишь, там размечено. Светильники повесишь на крюки и можно к коробкам подключать. А ты ему подавай с лестницы. Смотри, уронишь чего – вычту из зарплаты.
И началось. Ашотик порхал на верхотуре, ставил коробки, соединял их заранее нарезанными кусками кабеля. В общем-то, ничего особенного: пять коробок – десять шурупов, десять винтов, пять крючков. Быстро и легко, если на полу стоишь. Ашот, дитя гор, бегал по шатким доскам, как по твёрдой земле. И никакой техники безопасности, шлема, страховочного пояса и т.п. Бог, как говорится, миловал: Ашот ни разу не оступился. Я подавал ему всё, что нужно, двигал неподъёмную стремянку, карабкался по ней, стараясь вниз не смотреть. Это называется «быть на подхвате». Несколько раз Ашот ронял то инструмент, то что-нибудь из арматуры. В мою голову, защищённую только утлой кепочкой «без Ленина по ленинскому пути», к счастью, не попал ни разу. Я подбирал упавшее, и снова карабкался на ненавистную высоту.
Казалось, это никогда не кончится. Тем более что такая работа ни знаний, ни умения не прибавляла. Но, всё-таки, закончилось. Электрик затоптал очередной окурок, сказал:
- Отдыхай, интеллигенция! Завтра подгоню машину с утречка, поедем в Николаевку провода получать. Будем линию тянуть.

Урок истории

На следующее утро, когда мы завтракали, к столовой подъехал видавший виды пикапчик. В кабине сидел Костя, торопил. Поехали. Путь лежал через нашу центральную усадьбу: довольно большое село, со своей почтой, магазином, клубом, медпунктом. Дома всё больше довоенной постройки, добротные, рубленные из почерневших брёвен. Крыты где толем, где шифером. Так выглядят сёла в благополучных районах средней полосы России. Только население здесь в основном украинское. Нестыковка какая-то. На въезде в «Зарю коммунизма» (так на указателе) – пруд. Утки плавают. На берегу гуси, меченые краской, как в родной Черниговской губернии травку щиплют.
Костя притормозил. Говорит:
- Нашего нарзанчика попробуй!
- Какого ещё нарзанчика?
- Трубу видишь?
Подошли. Действительно, торчит из земли ржавая труба, из неё вода тонкой струйкой в пруд. Зачерпнули ладонями, попробовали. Солоноватая. Костя пояснил:
- Геологи воду искали. Говорят – целое озеро здесь подземное. Но вода противная. И бабы жалуются: ни сварить чего, ни постирать. В баню не пойдёшь – не мылится. Накипь сильная.
- А вы как же?
- Колодцев много от прежнего времени, от казаков. И ещё есть одна скважина с насосом. Оттуда воду берут по бригадам развозить.
- Каких казаков?
В ответ получил целую лекцию по истории посёлка, очень интересную, хотя сначала я просто не поверил ушам своим.
Неправда, что до 1957 года на месте нынешней «Зари коммунизма» не было ничего. Много чего было. До революции коренные тутошние жители, северные казахи были кочевым народом. Перегоняли свои немалые стада по непаханой степи, жили в юртах, хотя были и селения, где семьи пастухов коротали зиму. А в немногочисленных станицах жили казаки. Земли под поля, пастбища, воды для водопоя хватало всем. Платили подати белому царю. Жили, как привыкли. Управляли казахами старейшины, судили по шариату. Больных лечили местные знахари: табибы. Казаки службу несли. С местными ладили. Даже в жёны брали казашек, если своих девок не хватало.
Беда пришла в гражданскую войну. Реквизиции. Сплошного фронта не было, как в кино: «Белые придут – грабят. Красные придут – тоже грабят». Как назло, годы были неурожайными. Скот падал от бескормицы. Голод. Вымирали целыми семьями и родами. В 1920 г. казаки восстали против Советской власти. Довела продразвёрстка. К ним присоединились казахи, у которых отнимали единственный источник существования – скот. Известно: против лома нет приёма. Регулярные части Красной Армии, в конце концов, восстание подавили. Казаков в процессе расказачивания выселяли. Участников мятежа и просто строптивых расстреливали безжалостно.
Казахов поначалу не трогали. Наоборот, открывали школы, строили больницы. Своя интеллигенция появилась. Приучали к оседлой жизни. Вот наш соседский аил Джаламбет – как раз из этого времени. Местные власти в основном рекрутировались из уважаемых семей прежних баев. «Великий перелом» в конце двадцатых годов добрался, наконец, и до них. Стали сгонять в колхозы. Так как нормальная многочисленная казахская семья владела десятками лошадей и коров, сотнями баранов, она автоматически переходила в разряд кулаков и подпадала под раскулачивание, конфискацию и выселение. Только вот куда выселять не знали. Разве что в пустыню. Одновременно проходила реформа письменности. Изымались книги, написанные арабской вязью. Их жгли. Вводился латинский шрифт. От и так немногочисленной местной интеллигенции остались крохи. Через несколько лет отменили и латиницу, введя кириллицу. Пришёл черёд гореть книгам, напечатанным латинским шрифтом. Остался вместо Корана – «Краткий курс истории ВКП(б)». Вместо Абая Кунанбаева и Чокана Валиханова – Джамбул, восхваляющий Сталина. Но, конечно, это ещё не самое страшное. Самое страшное – это голод, голод ещё хуже чем в 1920 – 21 годах. Опять вымирали целые семьи и роды. Естественно, что вольные кочевники восстали. Три года длилась эта война, когда против мятежников использовали авиацию и тяжёлую артиллерию. Подавили. Потом, как обычно, расстрелы, высылки. Репрессии старого руководства.
Однако новое руководство Казахской ССР гайки до конца не закручивало. Учли местную специфику. Не свирепствовали, отнимая последнее. Растили новую интеллигенцию, строили города, железные дороги. Вместо захолустной Кзыл-Орды построили столицу Алма-Ату на месте казачьей станицы Верной в живописных предгорьях Заилийского Алатау. Жизнь постепенно налаживалась. Потянулись переселенцы. Вот так на месте казачьего хутора появился колхоз «Заря коммунизма», на базе которого организовали в 1956 г. наш совхоз.
Следом за добровольными переселенцами в начале тридцатых годов стали селить сосланных кулаков. Не будучи знатоками географии, сочли северный Казахстан гиблым местом и стали слать туда украинских «куркулей». Потом в 1941 г. хлынул поток немцев Поволжья. В 1944 г. к ним присоединились понтийские греки, калмыки, кавказские чеченцы, ингуши, балкарцы, турки-месхетинцы, крымские татары. Всех не перечислишь. Высшее моё образование всё пополнялось и пополнялось. Уже историей.
Вскоре мы заехали в деревню, где у Кости были какие-то дела. Я ахнул. Аккуратные кирпичные домики с черепичными крышами. Мощёная (!) улица и чистые кирпичные тротуары. Уютные палисаднички перед каждым домом. Немецкое село. Сгрузили какие-то мешки, местные парни подтащили здоровенный ящик. «Гутен морген!» - радостно сказал Костя. Нибелунги, не удостоив унтерменша даже взглядом, закинули ящик в кузов и ушли.
Следующую деревню проехали без остановки. Странная. Не дома, а хижины, кое-как сложенные из нестроевого леса и обмазанные глиной. И никакой растительности у домов. «Ингуши», - бросил Костя. С сынами гор у него никаких гешефтов не было.
Зато третье село радовало глаз. Особенно мой. «Ридна ненько Украина». Аккуратные, крытые камышом белёные хатки - мазанки. Окна, обведённые синькой. «Садок вишневий коло хаты». Подсолнухи. Как же можно без подсолнухов! Остановились около какого-то склада. Загрузили несколько бухт провода. Спрашиваю у грузящих парней:
- Звидкиля приихалы?
- С Винницы.
- Ну! У меня батько с Винничины. Село Красное.
- Да не знаем мы никакого Красного. Наших родителей сюда выселили ещё в тридцатом году.
- Как?
- А вот так. Пришли жиды с винтовками, загнали в вагоны, и айда!
Я молчу. У меня отец как раз из таких вот «жидов с винтовками». И ведь ничего не объяснишь. И не оправдаешься.
Едем домой. Вот тебе и история с географией.

Наёмный убийца и другие профессии

На следующий день стали тянуть привезённые провода.
Костя, с которым мы успели подружиться, выгрузил из своего пикапчика видавшие виды страховочные брезентовые пояса с цепями и карабинами, сумки и две пары кошек.
- Так, нерусская бригада! Слушай мою команду! Сейчас размотаем провод, протянем понизу, потом вы лезете на опоры, ставите на крюки изоляторы, потом поднимаем провода и вяжем к ним. Умеете?
Не слушая наших рассказов о практикуме по электротехнике, показывает на одном из лежащих столбов как крепить изоляторы и подвязывать провода. Дело нехитрое. Потом внимательно смотрит на меня и говорит:
- Цепь возьми на карабин сразу внизу. Поднимись на метр, проверь, как держит, как кошки цепляют. Не тушуйся. Это надёжно. Главное, когда работаешь, вниз не смотри. Вверх тоже ни к чему. Смотри только на свою работу. Крюки, изоляторы, вязку. Как будто ты на земле стоишь, или вообще в доме монтируешь. И слушай команды. Делай всё только по команде. Понял? Вон, грузин твой смотри, какой спокойный.
- Почему грузин? Я армянин!
- Тем более! Давай, наука! Вкалывай! Я уж постараюсь вам так наряды закрыть, чтоб не обидно было.
Полез. По сторонам, тем более, вниз, не смотрю. На соседнем столбе Ашот поёт что-то народное своим бархатным голосом. На расстоянии чувствуется, как ему хорошо там, между небом и землёй. А на мой столб птаха какая-то прилетела, уселась на верхушку и глядит своими глазками-бусинками. Вот кто уж точно ничего не боится, кроме кошек и ворон. И страх мой стал потихоньку уползать. На втором столбе работалось уже спокойнее. На третий я карабкался, как победитель: победитель своего детского страха.
Костя бегал внизу, подавал провода, на глазок проверял стрелу провеса и расстояние между проводами. Простенькую трёхпроводную линию 380В – 220В закончили быстро. Принимать работу пришёл и наш Преображенский. Похвалил, высказался о важности правильного сочетания теоретических и практических знаний. Потом отвёл нас в сторону и говорит:
- Парни, хотите подработать?
Мы с готовностью соглашаемся, даже не спросив, что надо делать. Наивные. Преображенский, оказывается, решил завербовать нас в киллеры.
- Знаете, где Марья Ивановна живёт? Ну, я у неё (замялся) квартирую. Так вот, просит поросёнка зарезать. Заплатит, конечно, обедом покормит. Готовит... Сами увидите. Так как? Я к вам ещё пару ребят подключу, которые пекарню строят.
Пошли. Жрать хочется ужасно. На обед в бригаду опоздали. Одна надежда на Марью Ивановну. Пришли. Добротный дом, сараи, курятник. У ворот переминаются с ноги на ногу мастер устного счёта Моня и Олег, сын начальника главка нашего министерства. Зашли, знакомимся. Марья Ивановна, внушительной комплекции жгучая брюнетка бальзаковского возраста ведёт нас к свинарнику. Там беспокойно мечется от стенки до стенки наша потенциальная жертва. Это даже не поросёнок – кабанчик. Маленьким не назовёшь. Марья Ивановна вручает Олегу длинный, узкий, остро отточенный нож. Поясняет:
- Повалите его, двое ноги придерживают, один голову. А ты (Олегу) коли его.
- Как?
- Так. Под левую переднюю ногу. В сердце. Потом быстро подвешиваете его за задние ноги. Верёвка вон, на гвоздике. Тазик подставите, перережьте горло аккуратно. Кровь в тазик сольёте. Потом брюхо распорете, будем потрошить. Как кровь сойдёт, зовите. А я в доме подожду. Жалко мне его. Вот такусеньким поросёночком взяла, из рук кормила. А умный какой!
Ушла сердобольная. Бледный Олег суёт нож Ашоту, тот трясёт головой. Тогда Олег вручает мне страшное орудие казни. Жертва тем временем перестаёт метаться и бросается на нас. Причём слабое звено определяет безошибочно: Моню, который стоит, уставившись в пол, и молча шевелит губами. Не то молится, не то в устном счёте тренируется или таблицу логарифмов наизусть шпарит. С него хватит.
Хватило. Подсвинок бьёт его по ногам, Моня падает на, мягко говоря, небрежно подметенный пол свинарника. Кабанчик выскакивает во двор. Куры с кудахтаньем бросаются врассыпную, беглец вылетает в калитку, которую мы забыли за собой закрыть. Мчится по деревенской улице. За ним - четверо студентов. Я - впереди. Размахиваю ужасным ножом. Да, за такой кросс полагается сразу ставить зачёт по физкультуре. Не нам, поросёнку. Мы его догнать не можем. Махнули руками, поплелись назад, на расправу. Комментарии прохожих повторять не буду. Сами догадаетесь.
В воротах нас встречает Марья Ивановна. Никогда бы не подумал, что главный бухгалтер совхоза знает такие слова. Жалко, записать не на чем. Ведёт нас к свинарнику. Беглец, оказывается, вернулся в свой родной хлев. Стоит, уткнувшись в корытце, чавкает. Плохо воспитан. Разве можно так вести себя за столом?
Подгоняемые энергичными бухгалтерскими выражениями, врываемся в хлев, в шесть рук хватаем жертву, валим. Моня, очевидно, вспомнил заветы предков и рук о нечистое животное не пачкает. Марья Ивановна тычет пальцем в точку, куда надо воткнуть нож. Что делать? Колю. Нож входит удивительно легко. Я стараюсь не смотреть на беднягу. Наконец, он перестаёт конвульсивно дёргаться, мы подвешиваем тушу к перекладине под потолком. Потрошим, собираем кровь, разделываем. Хозяйка руководит.
Наконец, тягостная процедура закончена. Умываемся, идём в дом. Очень чисто, очень уютно. Марья Ивановна достаёт из печи ещё горячую кастрюлю с борщом. Настоящим, украинским. Такой варили в нашем доме. А у нас кусок в горло не лезет. Вздохнув, хозяйка ставит на стол бутылку водки, стаканы. Разливает всем, себя тоже не забывает. Пьём, не чокаясь. Поминки по невинно убиенному вепрю.
Когда мы уже заканчивали хлебать действительно очень вкусный борщ, явился наш Преображенский.
- Ну как, получилось? Вот и хорошо, вот и, слава Богу!
И с аппетитом принимается за борщ, ласково поглядывая на хозяйку. Надо же, совсем её не боится. А я думаю о том, что круг моих познаний ширится с небывалой скоростью.
За обедом выясняется, что завтра в пекарне начнут класть печь. Я тут же хвастаюсь, что прошлой осенью почти месяц отработал подручным каменщика на строительстве жилого дома. Даже кирпичи сам клал на несложных участках стен. Сработала моя примитивная хитрость. Велено завтра с утра всей нашей великолепной четвёрке явиться на стройку. После сегодняшнего кровопролития мы уже ни от чего не отказываемся. Лишь бы не брать в руки нож мясника.
На следующий день начинается наша новая жизнь, жизнь печников. Класть кирпичи нам, естественно, никто не доверяет. Целый день таскаем носилки с глиной, песком, кирпичами. Пробиваем глину через грохот, замачиваем. Просеиваем песок. Месим раствор. Я жадно наблюдаю за работой мастера. Это уже очень пожилой человек. Неторопливый. Каждый ряд сначала кладёт всухую, притирая кирпичи друг к другу. При этом каждый кирпич внимательно осматривает. Плохие, по его мнению, отбрасывает. Я подаю раствор, мастер раскладывает его очень тонким слоем. Видя моё любопытство, охотно всё объясняет. Положив несколько рядов, уходит отдыхать. Продолжает подручный, молодой молчаливый парень. А мы готовим раствор на завтра, удобно раскладываем кирпичи на поддонах. Несмотря на видимую неторопливость, печь растёт на глазах. Время от времени забегают пекари из старой пекарни – две женщины и пожилой краснолицый мужик. Смотрят. Не вмешиваются.
Через три дня работа закончена. Пусть сохнет. Через несколько дней затопим. Нас приглашают. Соглашаемся, конечно. В назначенное время приходим. Большой день. Пришел директор совхоза. Его мы видим в первый раз. Ещё какие-то люди, пекари и вся бригада печников. Наш дедушка-печник священнодействует: кладёт домиком лучинки, потом щепу покрупнее, потом полешки посуше. Несколько минут печь дымит, потом согревается, и вскоре дрова пылают, пламя гудит, из трубы валит дым. Приятно пахнет дымком и разогретой глиной. Вскоре мы уходим в свою первую бригаду, остальные – обмывать новую печь. Нас приглашают зайти через денёк-другой отведать свежеиспечённого хлеба.
От таких предложений не отказываются. Приходим. В соседней с печью комнате на столах в ряд лежат кирпичи белого формового хлеба. Рядом – увесистые ковриги ржаного чёрного. Остывают. Аромат пьянит, как хорошее вино. Честное слово, это не риторический приём. Правда. Ломаем сначала ковригу чёрного, потом буханку белого. Жуём. Пирожное. Честное слово, пирожное! По-моему, даже вкуснее. Одна из женщин приносит бидончик с молоком. Запивать. Пировать, так пировать. Пекари хвалят мастера. И нам заодно перепадают добрые слова. Когда прощаемся, получаем мешок с ещё тёплым хлебом – угостить друзей. По дороге вспоминаем, какой хлеб был в военные годы, какой - в голодных 1946 и 47-ом годах. Наше поколение такого, наверное, никогда не забудет.
А я думаю: вот ещё одна страница моей целинной зачётки. Не знал тогда, что через двадцать пять лет сам буду строить новый дом на загородном участке, класть печку, проводить в дом электричество, и очень кстати придётся мне наука, полученная в Казахстане в далёком 1958 году.
Август. Скоро начнётся уборочная. Пока меня послали поработать пару дней на силосоуборочном комбайне. Работа простая: с вилами в руках стоять в бункере, куда падает измельчённая силосная масса, разравнивать и утаптывать её, следить, чтобы при загрузке силоса в автомашину в бункере ничего не оставалось. Работа нетрудная. Комбайн скашивает и перемалывает посаженную весной кукурузу. На поле несчастная королева полей почти не видна из-за могучей поросли молочая и других сорняков. Перемолотые, они одуряюще пахнут. Клонит ко сну, потом начинает болеть голова.
Поэтому когда у комбайна полетел коленчатый вал, я ничего, кроме злорадства, не испытывал. Вдвоём с комбайнёром сняли коленвал с солидной трещиной, закинули в кузов подошедшей машины. Поехали в бригаду.
Там во всю шла подготовка техники. Вместе с местными механизаторами работали и наши ребята. Когда комбайны выйдут в поле, они станут на мостиках. Руки на штурвале. Должность – помощник комбайнёра. А я, дурачина, погнался за мифическими заработками, заработал немного, а теперь в перспективе – только скромная должность копнильщика. Нашёл свой будущий экипаж, напросился помогать. Приняли охотно, я доложился нормировщику-учётчику и получил от своего комбайнёра первое задание: добыть (купить, обменять, украсть) противовесы для соломокопнителя. Наши уже упёр какой-то гад. А без противовесов копнитель не перевернуть, солому не выбросить. Если нет противовесов, копнильщик сам героически прыгает в копнитель, переворачивая его своим весом. Если, конечно, вес есть. Уравновешивают копнитель четыре груза, каждый по 16 килограмм (пуд). Опытные люди подсказали, что и трёх таких чугунных гирь достаточно. Если, конечно, солома не очень сырая.

Проблема с противовесами решается просто. «Если от многого взято немножко – это не кража, а просто делёжка». Дождался темноты, подполз сначала под соседний комбайн, снял один противовес. Три осталось – хватит с него. Краденый затащил под свой комбайн. На втором копнителе стояло только три противовеса. Грабить бедного товарища не стал. Пополз дальше. На третьем – только два. Тем более, не трону. На четвёртом – опять три. Нужные мне противовесы нашлись только в трёх последних комбайнах в ряду. Причём в последнем стояло целых пять увесистых чугунных отливок. Вот он, ворюга! Себя я почему-то вором не считал. Отцепил сразу две штуки, потащил волоком. Потом бродил в темноте, пытался затереть следы своей деятельности. Побоялся по наивности, что пропажи заметят и начнут поиски злодея-вредителя. Утром заполз под свой копнитель, поставил грузы, закрепил болтами, законтрил. Это был как бы мой вступительный взнос в общий труд бригады.
Приняли. Вручили тавотный шприц. Стал искать и запоминать точки смазки. Сейчас, на старости лет, уже не помню, сколько их на «Сталинце-6». Что-то около сорока. Некоторые в совершенно недоступных нормальному человеку местах. Мы решили, что это сделано специально, чтобы шпионы, диверсанты и вредители не могли добраться до важнейших узлов этого чуда техники. Лазил по всему степному кораблю, подтягивал болты и гайки, контрил. Потом мы разобрали наш маломощный бензиновый движок. Чистим, смазываем.

Практикум по ДВС

Моторы я знал плохо, только в объёме курса ДВС , который нам читал на первом курсе милейший человек Валерьян Федотович К. Курс был сугубо теоретический. На практику отводились какие-то несчастные несколько часов. Вот теперь будет мне практика.
Вспомнил, как на зачёте по ДВС с оценкой (по оценкам в зачётке определяют стипендию) получил своё «отлично». Валерьян Федотович был человеком добрым и покладистым. Хорошо и доходчиво объяснял тонкости работы двигателей внутреннего сгорания. Делился своим недюжинным опытом. Не свирепствовал на зачётах. Но была у него одна слабость. Та, которой на Руси никого не удивишь. Любил крепкие напитки. Поэтому частенько приходил в кабинет ДВС мрачным и неразговорчивым. Мы знали: в такие минуты к нему не следует лезть с вопросами и, вообще, лучше на глаза не попадаться.
Вот именно в таком состоянии он и явился однажды принимать у нас зачёты по теории ДВС. Машинный корпус, где располагалась его лаборатория, стоял на отшибе от главных корпусов института. Кроме нас – никого. Тихо. Валерьян Федотович морщится, трёт крепко лоб и щёки. На студентов смотрит с плохо скрытым отвращением. Первыми, как обычно, к его столу подошли отличники. Взяли билеты. Валерьян Федотович, не меняя позы и выражения лица, выслушал первого из них, пожал плечами и вывел в ведомости «неуд». Кто забыл: «неуды» в зачётку никогда не ставились, так как всегда нам предоставлялась возможность пересдать экзамен или зачёт. Затем «неуды» посыпались, как из рога изобилия. Я, например, произнёс только первую фразу тщательно обдуманного ответа, а Валерьян Федотович уже вписывал позорный «неуд» против моей фамилии. Народ запаниковал.
Положение спас наш староста, разбитной демобилизованный морячок Коля. Мгновенно оценив ситуацию, он встал и громко спросил:
- Валерьян Федотович! Может вам чайку принести горячего?
- Да, пожалуй. Покрепче!
Коля вышел и вернулся удивительно быстро с тарелкой. На ней стоял стакан с жидкостью цвета крепкого чая, и лежала пара бутербродов с сыром. Валерьян Федотович, поморщившись, поднёс стакан к губам. Внезапно лицо его прояснилось, он буквально одним глотком отпил добрую треть стакана. Прикрыл глаза. Минуту молча сидел, как будто прислушивался к каким-то одному ему слышимым звукам. Потом внезапно окрепшим голосом произнёс:
- Ве-ли-ко-леп-но! Так, а вы, вы где?
- Я же рядом стою, Валерьян Федотович!
- Где ваша зачётка?
Твёрдой рукой вписал «отл» и размашисто подписался. Потом уже неторопливо, маленькими глоточками стал смаковать «чай», закусывать бутербродами. Маявшаяся у стола жертва чужого похмелья получила свой «отл», не успев даже приступить к ответу. Народ оживился. Перед столом преподавателя выстроилась небольшая очередь. Тем временем стакан опустел.
- Валерьян Федотович! Может, вам ещё чайку принести?
- Конечно!
Колька схватил со стола пустую тарелку.
- А ну, братва! У кого пожрать найдётся?
Тарелка моментально наполнилась домашними бутербродами. Многие из нас предпочитали не ходить в буфет, торговавший фирменными «пирожками с алебастром». Коля вышел в коридор, где висели наши куртки. Вернулся моментально. В руках полный стакан с волшебной жидкостью. Вторую порцию Валерьян Федотович употреблял, как истинный знаток, вдыхал аромат, обильно закусывал.
- Какие же вы славные ребята!
Наконец, все графы ведомости были заполнены. Недрогнувшей рукой. Вот что отличает настоящего профессионала от жалкого любителя! Тот бы, уже, наверное, песни пел, а наш только порозовел немножко. Коля напомнил:
- Валерьян Федотович! Вы шесть неудов поставили!
- Каких неудов? Не ставил я никаких неудов!
- А вот!
И Коля ткнул пальцем в лист ведомости. Валерьян Федотович минуту разглядывал его, потом пожал плечами и стал исправлять «неуд» на «отл». Коля следил, чтобы не осталось обиженных. Настоящий вожак студенческих масс! Потом мы гурьбой вывалились на институтский двор. Валерьян Федотович вышел нас провожать. Махнул рукой, и вдруг мягко осел прямо на снег. Мы в ужасе бросились к нему. Ничего страшного. Он просто крепко спал. Подняли любимого преподавателя, отнесли в корпус, уложили на сдвинутые стулья. Под голову - портфель и шапку, пальто - вместо одеяла. В кабинете тепло. Поспит часик – другой, встанет с лёгкой головной болью, будет вспоминать, что же это с ним произошло.
Вот такой у меня был теоретический курс по ДВС. А теперь предстоят практические занятия. Бензиновый движок на комбайне слабенький и очень простой. Прямо как на иллюстрации из учебника. Дня хватило, чтобы разобрать его, промыть, почистить, собрать. Залили бак, завели движок «кривым стартёром» , пусть поработает. Надо аккумулятор зарядить. Думали, завтра в поле. Но главный агроном совхоза не торопился. Или команда сверху не поступила. Объявили нам выходной. Долгожданный, так как целый месяц мы ежедневно чем-нибудь занимались.

Урок истории 2

Понимая, что когда начнётся уборка урожая, никаких выходных не будет, решили съездить на Акан. Искупаться, пока тепло.
Акан – группа сопок и озеро между ними. Местные ребята сказали, что по красоте это место не уступает прославленному Боровому , а озеро - очень чистое, и есть пляж. Договариваться пошли не к строгому Торбе, а к его помощнику Саше Кондратенко, парню молодому и покладистому. Он не только разрешил, но и сам договорился с водителем нашего бригадного авто. Автомобиль этот, легендарная полуторка УралЗИС, много чего испытал в своей автомобильной жизни. Чиненый-перечиненный, без левой дверцы кабины (в войну опытные шофера снимали, чтобы можно было быстро выпрыгнуть из машины при обстреле или аварии), с одной фарой и главное – без номера. Восстановленный из списанной в металлолом техники. В бригаде прозвали это авто лимузином. Водителя звали соответственно: Вася-лимузин, а местные казахи – почтительно: Василь-лимузин-..-....-..... Этими тремя словами Вася пользовался чаще всего. Остальными – изредка. Возил лимузин продукты в кухню, воду, дрова. Рейсы короткие: бригада – центральная усадьба – бригада. Плюс такой же короткий частный извоз для местных жителей и казахов из Джаламбета.
На следующий день, позавтракав дежурным блюдом: макаронами со шкварками и чаем с хлебом, двинулись. Быть нашим чичероне вызвался учётчик бригады, молодой парень, казах. Неглупый, много читающий, с хорошим русским языком, интересный собеседник. Его должностные обязанности заключаются в проверке и учёте работ, выполненных экипажами комбайнов, звеньями, поднимающими зябь, боронящими вспаханное поле, засевающими его. Поэтому целый день он проводит в седле, объезжая угодья нашей бригады. В расшитом летнем тулупчике и мохнатом малахае он выглядит очень живописно и наши девушки тут же прозвали его всадником Чингиз-хана. Правда, никого из парней он саблей так и не зарубил, и ни одну девушку не похитил. Очень добрый и застенчивый юноша. Всё свободное время проводит в нашей компании, уходя к себе в Джаламбет, только когда мы поздно вечером расходимся по палаткам. Учится в Кокчетаве в пединституте, но в сентябре не уехал – задержали до окончания уборки. Впрочем, так же, как и нас. Зовут его красиво: Аядиль. Ай по-казахски означает «Луна», символизирует красоту, верность и вечность, а имя Аядиль означает – праведный, справедливый, честный. Так оно и есть.
Едем. До Акана примерно 25 километров. Для нашего лимузина – час пути. Наконец Вася-лимузин остановился и сказал:
-..-....-....! (в переводе: «Приехали! Вот он, ваш Акан!»).
Да, это – сказка. Тёмно-голубое озеро под таким же тёмно-голубым небом. Скалистые склоны обступивших озеро сопок. Сосновые боры в распадках. Отдельные деревья выбежали поближе к воде. На берегу – уходящие в воду плиты песчаника. Гладкие. Можно лежать на них, загорать. Какое-то время мы молча любовались окружающей нас красотой. Особенно после изрядно надоевшего степного пейзажа. Тишина. Людей не видно. Даже птиц не слышно. Похоже, мы здесь - одни.
Потом, естественно, загомонили, выбрали место для стоянки. И бросились в воду. Озеро оказалось достаточно холодным, но наслаждение, которое испытываешь, когда погружаешься в эту кристально прозрачную воду, огромное.
Искупались. Даже простирнули кое-что из бельишка. Благо, вода - не в бочке, экономить не надо. Затеяли костерок, перекусили. Растянулись на прогретых солнцем каменных плитах, уставились в небо.
Я обратил внимание на чёрные провалы в крутых склонах сопок. Похоже на входы в пещеры. Спросил у Аядиля. Он замялся:
- Это пещеры. Страшное место.
- Почему страшное.
- Война здесь была.
- Какая война? Война была далеко от Казахстана.
- В тридцатом году война. Только об этом говорить нельзя.
Я сразу вспомнил рассказ Кости о восстании 1930 года.
- Пойдём, посмотрим! Покажешь, как пройти?
Аядиль очень неохотно согласился. Пошли вверх. Сначала по тропинке, потом просто полезли по каменистому склону. Наконец, карниз, уступ. И другая тропа, идущая по уступу. Узкая, кое-где заваленная осыпями. Всё-таки добрались до входа в одну из пещер. Это не пещера, конечно. Грот, даже не очень глубокий. Задняя стенка завалена обвалом. На полу вперемежку желтовато-серый щебень и какие-то зелёные камушки. Поднял один. Да это гильза! Винтовочная, образца 1906 года, для мосинской трёхлинейки. Много их тут. Целая россыпь. Прилично сохранились в сухом климате.
С трудом, но Аядиля мы разговорили. Оказывается, Акан был местом последних боёв повстанческих отрядов с первой Конной армией С.М. Будённого, посланной на подавление восстания. Судя по обилию гильз, остаткам каменистого бруствера и обвалившемуся потолку, здесь было пулемётное гнездо мятежников, накрытое шрапнелью или осколочным снарядом. Поворошили щебень. Ничего не нашли. Аядиль показал на свод пещеры. Едва различимая чёрная надпись арабской вязью.
- Нукеры оставили.
- Что это значит?
- Не знаю. Старые надписи теперь никто прочесть не может. Только профессора в Алма-Ате. Но они сюда не ездят.
Спускаться вниз оказалось гораздо труднее, чем лезть вверх. Добрались до своей стоянки, искупались ещё раз на прощание. Едем домой.
За ужином (те же осточертевшие макароны) рассказываем о своём путешествии. И рождается идея: в первый же выходной, если таковой будет, поехать на нашем славном лимузине в соседнюю Акмолинскую область. По слухам, она хорошо снабжается. Затаримся продуктами, может быть, даже вином. Деньги есть. Аванс ещё не истратили. Саша Кондратенко, на наше счастье ещё домой не уехал. Стоит его мотоцикл возле балка наших механизаторов. В нём же, кстати, и Лимузин Вася обитает.
Пришли. Хижина, конечно, смотрится. Крошечный тамбур, за ним спальное отделение с двухъярусными нарами наподобие вагонных полок. Так они и называются: «вагонки». На полу пружинит под ногами толстый слой окурков. Аромат описать трудно, смесь табачного перегара и сохнущих портянок. Амбре, одним словом. Но мы уже ко всему привычные. Саша вышел на вольный воздух. Объявил, что завтра в поле не выходим. Ищите работу сами или отдыхайте. Ура! Теперь надо Васю уговорить. Он сначала отнекивается, но тут кто-то из их механизаторов говорит, что в Акмолинской области торгуют вином. У нас, в Кокчетавской, сухой закон абсолютный. Не торгуют даже пивом, что вызывает в народных массах страшное раздражение. Поэтому мы получаем сразу обширный заказ обитателей балка и приличную сумму денег.
Утром тронулись в путь. Миновали ингушское село, потом украинское, потом ещё какие-то. Вася объяснял, но вскоре мы запутались в перечне репрессированных народов. Приехали в посёлок, название которого успели прочесть «Новая жизнь». На главной улице обычное сельпо, где торгуют продуктами, всякой домашней утварью, мануфактурой, конской сбруей. По сравнению с нашей лавочкой – ГУМ или ЦУМ. На радостях накупили несколько ящиков местного «плодово-выгодного» вина, вяленую рыбку, огурцы, несколько арбузов, рыбные консервы, конфеты. И главное – мешок картошки, по которой мы очень соскучились. У меня через неделю день рождения. Будет чем ребят угостить. Затарились, поехали домой. На выезде из посёлка табличка «Новая жизнь», наискось перечёркнутая жирной красной чертой. Кто-то из нас сказал:
- Конец «Новой жизни».
И угадал. Накаркал, вернее. Нам казалось, что мы уже недалеко от нашей бригады. Предвкушали, как нас встретят друзья, как мы на радостях пустим вкруговую первую бутылку. Но тут мотор лимузина стал давать перебои, чихать, кашлять. Потом мы встали. Вася вылез из кабины, поднял капот.
- ...... движку. Масло ....... .. ...!
Огляделся. Стоим на улице деревенька, которую мы проезжали утром. Лачужки.
- Мужики! Это ингуши! ...... нам со щами. Надо быстро ........ отсюда, пока ........ не навешали.
Мы поначалу не поверили. И вообще, как это уйти, бросив на дороге такую добычу? Тем временем к нам со всех сторон потянулись аборигены. Их физиономии не сулили нам ничего хорошего. Вася схватил самое дорогое – ящик с бутылками, взвалил на плечо. Мы стали объяснять обступившим нас парням, что быстро сгоняем в «Зарю коммунизма», вернёмся на тракторе и возьмём безнадёжно сломанную машину на буксир. Местные жители никак на нас не реагировали, даже не глядели в нашу сторону, переговариваясь между собой. Только один загородил Василию дорогу, снял у него с плеча ящик и бросил на землю. Треск, звон, лужица вина, быстро впитывающегося в дорожную пыль. Стоя на коленях в кузове я рассовал по глубоченным карманам своей спецуры четыре бутылки. Ребята тоже похватали, что могли, спрятали в карманы и за пазуху. Попрыгали на землю. Вася уже плёлся по дороге. Мы потянулись за ним. Вслед нам прокричали что-то непонятное. Разразились громким и обидным хохотом. К счастью, обошлось без рукоприкладства.
Через два с половиной часа мы были в своей бригаде. Пока объяснили, что произошло, договорились с механизаторами, завели единственный на всю бригаду трактор «Беларусь» (15 км/час по хорошей дороге), прицепили арбу, прошло ещё часа полтора. В злополучное село въехали уже затемно. На дороге никого. Стоит наш лимузин, странно низкий. Когда подъехали поближе, ахнули. Колёс нет, нет бортов кузова, нет даже единственной правой дверцы кабины. От грузовика отвинтили, сняли и выломали всё, что только можно было снять, отвинтить и выломать. Про содержимое кузова говорить излишне. Селение огласилось нашей руганью. На шум в дверях одного из домишек появился человек средних лет в поношенной пиджачной паре. Подошёл неторопливо. Спросил, почему крик, кто нас обидел. Показывая на бренные останки славного Лимузина, объяснил, что эта рухлядь стоит здесь уже много лет. Неизвестно, чья. Хотите – забирайте. А шуметь не надо. Молодёжь нашу можете обидеть. У нас шума не любят. Ненароком распахнул свой видавший виды пиджачок. На брючном ремне висели великолепные ножны. В серебре с чернью. Естественно, не пустые. Страшен был не сколько кинжал, сколько интонации и выражение лица говорящего. Что греха таить, испугались. Забрались торопливо в арбу, поехали домой, ужинать безнадёжно остывшими макаронами с заблудившимися в макаронной чаще одинокими шкварками.

Пшеница твёрдых сортов

На следующий день было объявлено о начале уборки урожая. Наш экипаж вышел в поле первым. Досталась загонка (поле, которое мы должны обработать) рядом с нашим полевым станом. Повезло.
Но мы рано радовались. Для нас уборочная кампания началась с аварии. Правда, незначительной. Порвалась цепная передача от движка к молотильному барабану. Сняли цепь, заклепали. Прошли метров сто – порвалась цепная передача к элеватору, несущему солому в копнитель. Проехали ещё немного, зафыркал и захлебнулся двигатель. Сняли карбюратор, продули, тонкой проволочкой прочистили жиклёр. Бензин грязный, фильтр скверный. Двинулись. В бункер тонкой струйкой падает зерно. Вдруг резкий рывок, треск. Наш тракторист Витя сбрасывает газ. Оказывается, зазевался наш штурвальный, не увидел какой-то бугорок, и хедер с подборщиком врезался в землю. К счастью, ничего не сломали. Толкнули комбайн назад, почистили и распрямили стальные пальцы подборщика. Идём дальше. Копнитель уже полон. Жму на педаль – не опрокидывается. Пляшу на педали – безрезультатно. Положил вилы на мостик и сиганул через перила в соломенный бункер. Тот перевернулся. Я лежу на колючей стерне, на мне огромная копна соломы. Комбайн уходит. Всё дальше и дальше. Выползаю из-под копны, бегу догонять. Догнал. Отдышался. Колючие остья пшеницы за воротником рубахи, в штанах, за голенищами сапог. Ощущение незабываемое. Сотни иголок во все причинные места. Повезло узникам инквизиции. В их времена не было комбайнов. Так, пустяки: дыба там или испанский сапог. Трясти рубаху и штаны некогда. Солома идёт потоком. Скоро опять в копнитель прыгать.
На моё счастье, наш комбайнер Слава опять заорал трактористу: «Стой!». Я, пользуясь случаем, слезаю со своего мостика, лезу выяснять, что же произошло с копнителем. К счастью, краденые противовесы на месте. Тяга от педали болтается, не соединяясь с фиксатором, удерживающем соломенный бункер. Шплинт вылетел или отломался. Механика работы копнителя несложная. Когда бункер наполняется соломой так, что её вес превышает вес противовесов, он опрокидывается сам. Автоматически. Солома вываливается на стерню. В этом случае копнильщик может вообще ничего не делать. Только тогда копны соломы ставятся на поле совершенно хаотически. А это, во-первых, затрудняет работу механизаторов, которые ездят по полю на тракторной арбе, собирают солому, чтобы отвести её на специальную площадку, где формируются скирды (есть специальная машина – скирдоукладчик). В большом хозяйстве скирды огромные, примерно как хрущёвская пятиэтажка на четыре подъезда. Во-вторых, неэстетично: не любит заезжее начальство смотреть на убранное поле, украшенное разбросанными там и сям копнами. Поэтому переворачивается копнитель по команде копнильщика, который нажимает на педаль, втягивающую фиксатор (как оконный шпингалет, только покрупнее). У хорошего копнильщика копны выстраиваются на поле стройными рядами, радуя глаза инспектирующего вашу работу очередного руководителя.
Дело нехитрое. Пока ребята возятся с несчастным движком, роюсь в ящике с крепежом, нахожу подходящий гвоздь и вставляю его вместо шплинта. Успел. Обычно с проблемами копнильщика экипаж не считается, его номер, как говорится, шестнадцатый. Зато сам копнила обязан всячески помогать экипажу, смазывать агрегат и вообще делать всю чёрную работу.
Остановок в первый день хватало. Лишнее подтверждение правильности знаменитого графика отказов аппаратуры, входящего во все учебники. Наиболее частые отказы – в первые дни эксплуатации. После их устранения – долгий период почти безотказной работы. Потом – период старения, когда поломок всё больше и больше. Потом, естественно – полный выход из строя. Тогда наш комбайн находился в первом периоде. Автор этих писаний в настоящее время – в последнем.
Так как нам, первым вышедшим в поле, досталась самая близкая к полевому стану загонка, бригадир Торба время от времени выходил на край поля, смотрел из-под ладони вдаль и говорил:
- Идуть!
Через час выходил вновь, смотрел в ту же сторону.
- Ще идуть!
А мы в это время лихорадочно ликвидировали очередную поломку.
Экипаж у нас сложился неплохой. Комбайнёр Слава – сельский парень из небогатой Псковской области. Служил в ВДВ. После дембеля почти весь его взвод написал заявления с просьбой направить на освоение целинных земель в Казахстане. Потом краткосрочные курсы механизаторов и комсомольская путёвка. Послали в совхоз «Заря коммунизма». Тракторист Витя – москвич, из рабочих. Рассказал, что заявление написал сгоряча, крупно рассорившись с родителями, которые хотели его женить на нелюбимой девушке. Пошёл в комитет Комсомола и через месяц уже числился в штате совхоза. Учить его не надо: тракторист, экскаваторщик, бульдозерист. Очень ценный работник. Однако у него, так же, как и у Славы, в совхозе первым делом отобрали паспорт и заперли в сейф в отделе кадров. Хрен уволишься по собственному желанию. Он, правда, и не стремится. Сбежал из-под венца, натянул нос родителям и рад. Помкомбайнёра «штурвальный» Гена – наш студент, родом из Ставропольского края, на комбайне уже успел поработать в своём родном колхозе.
Сработались быстро. Одна беда: ем медленно. Обед нам привозят в поле в армейских термосах. Всегда одно и то же: борщ (здесь его умеют варить – настоящий украинский с толчёным с чесноком салом), каша с тушёнкой, компот непонятно из чего. Устраиваемся на мостике, миски и кружки ставим на пол. Воспитанный воздушно-десантными войсками Слава проглатывает свою порцию с невероятной скоростью и орёт: «По машинам!» Мы, давясь, доедаем свои, а змей Славка уже заводит двигатель. Потом Витя располагается в кабине и берётся за рычаги фрикционов. Приходится бросать недоеденное.
Я успеваю набить карманы хлебом, но на мостике копнителя не поешь. Пыль, полова, остья, мелкие обрезки соломы тучей летят за комбайном. Плюс дизельный выхлоп трактора и бензиновый комбайна. Стоишь в этом облаке. Поэтому обязательно надо, какая бы жара не стояла, обматывать шею платком, а лучше вообще полотенцем, на манер кашне. Рукава не закатаешь. Глаза прячешь за очками наподобие старинных автомобильных или авиационных. Рот и нос закрываешь платком. Собственные фильтры в носоглотке не справляются. К концу дня платок чернеет. Приходится стирать. За ночь высохнет, утром беленький завяжешь, а к вечеру опять чернее дымохода.
Жара и пыль изматывают больше, чем сравнительно лёгкое ворошение соломы вилами и помощь бригаде во время очередного ремонта. На остановках (я уже затрудняюсь сказать: к счастью частых или к несчастью частых) можно размотать платок и глотнуть воды из фляги. Выручает меня отцовская фляжка. И ребятам в анкерке больше остаётся. Но только для питья. Умываемся два раза в сутки. Утром и вечером. Всё остальное время ходим чумазые. Да и после умывания лица наши светлеют совсем немного.

Фляжка

С фляжкой связаны не только приятные воспоминания. Как-то утром, собираясь в поле, я не нашёл фляжку в привычном месте у изголовья. Пошарил в палатке – нет её. Свои без спроса не возьмут. День перемогся, вечером поспрашивал ребят – никто ничего не знает. А на следующий день – дождь. Работать нельзя. После обеда наши механизаторы сидят возле столовой. Отдых. Развлекают их двое мальчишек. Беспризорные. Откуда они взялись – непонятно. Скорее всего, сбежали из детдома, прибились к бригаде. Тётя Шура, сердобольная, их кормит. Одеты в какие-то обноски, скорее всего оставшиеся от прошлогодней смены студентов. Помогают механизаторам «на подхвате» при ремонте техники, носят воду и колют дрова на кухне.
Сейчас они кривляются перед кучкой механизаторов, пляшут что-то невообразимое, делают неприличные жесты. Ребята ржут. Развлечениями их здесь не балуют. Я замечаю, что обыгрывают они два предмета: старую соломенную шляпу и – внимание! – фляжку. Мою. Ах, сволочи! Подошёл поближе. Один, Ванька, помахал шляпой (он изображал, что гадит в неё) и спрашивает:
- Твоя?
Не моя. С прошлого года, судя по потрёпанности. Не до него. Я - к другому, он как раз делает вид, что мочится во фляжку.
- Эй, ты, шкет! Отдай флягу!
- Чего? Это моя! Вот у неё на донышке ММ. Михал Михалыч.
На донышке, действительно, нацарапано острием ножа ММ (Матвей Мильштейн).
- Отдавай быстро!
- А вот ... тебе!
- Убью .. ... ..... ......!
Кто-то из механизаторов заступается:
- Оставь мальца, студент! Чего привязался?
Это Арсюха, придурок. Шёл бы он... Я за эту фляжку, правда, убить могу. Подошёл вплотную. Мишка отскочил и бежать. Я - за ним. Прыткий больно. Никак догнать не могу. А он мчится к стоянке, где в два ряда выстроились трактора и комбайны. Там его точно не поймать. Будет шнырять и прятаться в технике. Ремзона. Под ногами полно всяких железок. Подобрал на бегу какую-то, швырнул. Мимо! Другую. Тут, на моё счастье, споткнулся бедный Мишка, когда шарахался от брошенной шестерёнки. А я уже рядом. Как в секции учили, зацепил ногой его ногу. Лежит Мишка, смотрит на меня круглыми глазами. Страшно ему. Битый. Я тоже битый в детстве, так что его понимаю. Фляги не вижу.
- Где?
- Бросил. Возле кухни. Не бей!
- Пошли.
Спиной повернуться боюсь. Железа вокруг хватает. Даром, что подросток, а даст по тыкве, и привет родителям. Веду под конвоем. Под кухонным навесом по-прежнему сидят наши трактористы. Как бы они мне не наваляли за мальчишку. Один мою флягу в руках вертит.
- Твоя? Откуда такая?
- Отцовская. С войны.
- Немецкая, что ли?
- Русская. С первой Мировой ещё. Потом с гражданской и с Отечественной.
- Держи. А ты, Миха, понимай, на кого можно хвост поднимать, а на кого нет.
Вот и вся любовь. На следующий день встречаю Мишку у кухни, он мне подмигивает как ни в чём не бывало. Мигай, мигай. Это у нас бесплатно. Но если поймают тебя, когда в наших палатках шаришь, пощады не жди. И он это прекрасно понимает. Битый. А за одного битого двух небитых дают.
Вообще, здесь закон – тайга, прокурор – медведь. На весь район несколько человек милиционеров. За всем уследить не могут. Народ сам разбирается. Местные рассказали: в первый год заезда «комсомольцев-добровольцев» вместе с дембелями и энтузиастами, приехавшими по путёвкам ВЛКСМ, прислали несколько человек, условно-досрочно освобождённых из мест заключения. Урки быстро освоились на новом месте и стали насаждать свои порядки. Вскоре народ взвыл. Кому охота жить под началом уголовников? Жаловаться некому. До милиции далеко. Обсудили между собой, потом собрали всю урлу на толковище, объяснили, что их десяток всего, а мужиков заметно больше. И ружьишки кое у кого имеются. Те попытались договориться по-хорошему, обещали, что беспредела больше не будет. Мужики не поверили. Дали час на сборы и приказали катиться на все четыре стороны. Кто не уйдёт – убьём. А уже зима наступила, намело прилично. Дороги еле проходимые. Волки. К соседям казахам лучше не соваться. У них, тем более, оружие почти в каждом доме по охотничьему билету. Даже нарезные карабины имеются. Спецпереселенцы тоже на порог не пустят, а горцы вообще зарежут. Так что братки собрали свои тощие сидоры под бдительным оком общественности. Краденное, отобранное вернули. Ушли. И сгинули. Никто не знает, что с ними было. Может, кому-то и повезло. Выжил в зимней буранной степи. А кто-то замёрз, пошёл волкам на корм. Следов никаких не осталось. Совхозное начальство доложило в органы, что сбежали такие-то и такие-то в неизвестном направлении, не попрощавшись и заявления об уходе не написав. Всё! Финиш! С тех пор – ни одной кражи, ни одной драки. Разве что по-пьянке рожу кому-то начистят, но это уже свои разборки. А так – полный коммунизм, где человек человеку - друг, товарищ и брат.
Местную милицию мы видели только один раз. Тогда ещё катался по степи наш блаженной памяти лимузин. Так вот, однажды он прибыл в бригаду в сопровождении настоящего ГАИшника на мотоцикле. Попался на дороге. С грузом, но без номера и даже без дверцы в кабине. Наш Торба подробно объяснил, в чём дело, попросил, естественно, никого не наказывать. ГАИшник упёрся. Стал протокол писать. Неизвестно, чем бы закончилась дискуссия, но она была прервана появлением лейтенанта ВВ в полевой форме при погонах, значках и красной книжечке с золотыми буквами «МВД СССР». Строго спросив, в чём дело, предложил заметно стушевавшемуся сержанту оставить бедного, но честного труженика баранки в покое и отправиться на дорогу ловить настоящих нарушителей. Сержант не возражал. Он даже не поинтересовался, откуда здесь взялся лейтенант, почему не видна его машина и кто его уполномочил заступаться за явного нарушителя правил дорожного движения. Осушил кружку чёрного чая, принесённую доброй тётей Шурой, и уехал от греха подальше.
Лейтенант этот таинственный был нашим студентом. Одессит Мишка. Леваковский Михаил Михайлович. После школы окончил училище МВД, служил во внутренних войсках. Потом, он не говорил, почему, но был уволен со службы (скорее всего, по здоровью), поступил в ОЭИС , после первого курса переехал в Москву и перевёлся в наш МЭИС. Бывалый, заметно старше нас – мальчишек, он был звездой нашей самодеятельности и всеобщим любимцем. Собираясь на целину, захватил оставшийся от службы комплект формы. Во впечатляющие «корочки» МВД он вкладывал обычный свой студбилет МЭИСа. Вот и пригодился его маскарад. И его недюжинные актёрские способности.

Пожары и дизентерия

Я продолжал делать карьеру. И как всякий порядочный карьерист – на чужих костях. Помкомбайнёра Гена заболел. Живот схватило, ну и всё такое. На последней загонке бросал штурвал, скатывался по трапу, на ходу расстёгивая штаны. С интервалом в пятнадцать минут. Слава ворчал и гнал его в больничку. Бригадная медсестра Любочка, расспросив беднягу, сказала, что это очень похоже на дизентерию. Жили мы, действительно, не блистая чистоплотностью. Воду привозили раз в день в железной видавшей виды бочке. Хватало на еду и скромное умывание. Баня на центральной усадьбе стала недоступной, так как кончились наши выходные. Пришлось нам взять тайм-аут на полдня и везти бедного Гену в больничку.
Приехали на центральную усадьбу. Больница – одноэтажный дом очень скромных размеров. Рядом два ряда палаток. Командирские, как и у нас в бригаде, только натянуты слабо. В каждой – шесть коек. На каждой койке – два человека «валетом». Такого, по-моему, даже в войну не было. Врачи, сёстры и санитарки с ног сбиваются. Травмы, отравления, дизентерия, воспаление лёгких. Всё вместе, отделений нет. Гену кладут на койку к парню с ногой в гипсе. Перелом. Узнав, что Гена страдает животом, парень начинает скандалить. Вполне резонно: кому нужна дизентерия в придачу к перелому? Гена уже лыка не вяжет, ему всё равно. А парень слезает с койки, усаживается на скамейку возле так называемого главного корпуса и требует немедленной выписки. Его выписывают. Костыль он не отдаёт и остаётся ждать попутную машину к себе в бригаду. Гена - один. Пока диагноз не установлен, никого к нему не подложат. Переодели в кошмарного вида бязевые солдатские кальсоны и халат, размера на три меньше Генкиных внушительных габаритов. Налили миску баланды, от которой он отказался. Правильно. Поешь такое – добра не жди.
Оставив скромную передачу и поговорив с вконец замотанным и озлобленным врачом, едем домой. На следующий день Слава ставит меня за штурвал комбайна. Нужен копнильщик. Парни все уже заняты. Нашлась доброволка, Машенька, девушка гренадерского роста и внушительной комплекции. Работа несложная, она справляется легко, тем более, что участием в ремонте, смазке и профилактике техники мы её не нагружаем. Только быт наш резко усложнился. В поле, естественно, туалеты не стоят. Но раньше не было проблем, так как стесняться в случае чего было некого. Теперь мы прячемся от Маши, она – от нас. Плюс ко всему, Машенька очень любопытна, и когда на очередной остановке мы укрываемся от неё за трактором или ближайшей копной, она тут же бежит к нам с криком:
- Мальчики! А что вы тут делаете?
Известно, что. Но как ей объяснить?
Моя деятельность в новой должности началась с жутковатого ЧП. Обязанность помощника комбайнера – заливать в бак бензин. Когда приезжает бензовоз-заправщик, надо поймать подаваемый шланг, вставить его в горловину бака и отмахнуть водителю бензовоза. Залив бак, вернуть шланг на место. Ничего сложного.
Второй день работы на этом злосчастном поле начинался неплохо. Сухо, не холодно. Работаем на остатках бензина. Вчера заправщика ждали – не приехал. Пришлось ослабить крепёжные болты бака, наклонить его, чтобы стекли в бензопровод последние капли. Кончились и они. Ждём. Наконец, подкатывается заправщик, резко тормозит, чуть не воткнувшись в борт комбайна. Лихач хренов. Из кабины вываливается парнишка в таком же, как у нас, замызганом ватнике. Из-под лихо заломленной кепки – вьющийся чуб. По роже видно – романтик. В зубах - дымящаяся папироска. Берёт шланг. Славка орёт:
- Бычок выплюнь, придурок! Сгоришь и нас сожжёшь!
Игнорирует, дурачок. Швыряет мне шланг. Ловлю, вставляю «пистолет» в горловину бака, жму на рычаг. Красный, противно пахнущий этилированный бензин течёт в бак. Слава вдруг пролетает мимо меня и, минуя трап, прыгает на стерню. Внизу кто-то воет и орёт нечленораздельно. Отпустил педаль, прыгаю. Горит наш бедолага заправщик. Вместо того, чтобы сбросить загоревшуюся телогрейку и затоптать огонь, он бежит, не разбирая дороги. Догоняем, сбиваем с ног. Моя телогрейка осталась на мостике, а Слава, прыгая, успел прихватить свой дембельский бушлат. Накинули бушлат на погорельца. Сбили огонь. Вытряхиваем беднягу из тлеющего ватника. Я остервенело топчу чадящие остатки его одежонки. Подбегают Витя и Аня. Аня, молодец, тащит анкерок с водой. Щедро поливаем рожу нашего Герострата. Аня, приговаривая жалобно, пытается своей косынкой обмотать его башку. Огненный человек слабо отбивается, и мы видим, что он вовсе не обгорел. Рожа чёрная просто от копоти. Повезло дураку. Поднимаем, ведём к машине. И тут Витя кричит:
- Валки горят!
Солома валков успела хорошо высохнуть, и огонь бежит по валку как по Бикфордову огнепроводному шнуру. Мы бросаемся на огонь. Затаптываем. В ту же минуту пламя пробивается где-то метрах в трёх впереди. Опять гонимся за огнём, раздуваемым сильным степным ветром. Виктор, сообразив, что так нам его не потушить, разбрасывает сапогами и топчет соседний валок. Через полосу голой земли огонь может и не проскочить. Разве что сильный порыв ветра поднимет горящую солому и бросит на нетронутые ещё валки. Тогда беда. Степной пожар не такой страшный, как лесной, но нам и такого хватит.
Наконец, затоптали в восемь ног горящую солому. Только тогда, когда добежали до конца поля, где валок поворачивался под прямым углом, и ветер не перебрасывал огонь дальше. Бредём обратно. Недалеко от нас степная лиса охотится, пользуясь паникой в рядах полевых мышей. Огонь выгнал их из-под соломы прямо в пасть рыжей хитрюги. В другое время ахали бы и охали, наблюдая жизнь дикой природы. А сейчас сил нет. И воды нет. Всю истратили на тушение вонючей телогрейки. Пить хочется ужасно. А анкерок где? Оказывается, горе-водила сидит на подножке своего бензовоза и допивает из него последние капли драгоценной влаги. Убить его, что ли? Не убьём. Чтим уголовный кодекс. И Родина зовёт. Надо урожай убирать. Но сначала горючим заправиться. Я лезу на мостик. Слава сам запускает бензонасос заправщика. Тем временем его водитель понемногу приходит в себя. Хоть бы спасибо сказал! Нет, не дождёмся. Тогда просим:
- Возьми анкерок, сгоняй в бригаду, привези водички. Тётя Шура нальёт или кто-нибудь из девочек на кухне. Давай, не задерживайся!
Кивнул молча, хлопнул дверцей. Больше мы его не видели. Анкерка тоже. Вот сволочь! А командир экипажа Слава сказал:
- Так, мужики. Сигареты, спички – мне. До вечера. Каждый день. Так спокойнее.
Мы безропотно сдали помятые пачки сигарет «Нищий в горах» («Памир») и спички «пять минут - вонь, потом - огонь». Ничего другого в наш магазинчик не завозили.
На следующий день у меня был праздник. День рождения. Припасы наши стали добычей ужасных ингушей. Только четыре пузырька «плодово-выгодного» удалось мне унести в бездонных карманах своей брезентовой робы. Родители, помня о славной дате – 19 лет, как-никак – прислали посылку. Сыр, шоколад, яблоки, печенье. Сыр немного заплесневел, но был вполне съедобным. Вина, конечно, маловато. К счастью, получил посылку и Ашот. Кавказские обжигающие копчёности, чурчхела, сласти, здоровенная резиновая грелка, завёрнутая в тёплую ковбойку. Чем-то залитая «под пробку», а пробка залита воском. Чача, не иначе. Ошиблись. Это был коньяк. Прекрасный армянский коньяк. От долгого пребывания в грелке он приобрёл совершенно диковинный букет: странную смесь коньячного аромата и резины. Я впервые в жизни попробовал коньяк. Предыдущие 18 лет пил только креплённые вина и изредка водку – спартанское было воспитание. Поэтому странный запах принял, как должное. Считал, что хороший коньяк и должен пахнуть резиной.
Да и не нужна была нам тогда выпивка. Песни, стихи, беседа, вкусная еда. Любимая девушка рядом. Молодость. Счастье.
Заглянул на огонёк Торба, принял стаканчик коньячка на резине, запил винцом. Предложенные яблоки распихал по карманам. Поздравил. Когда он ушёл, слышали, как он объясняет механизаторам, что можно культурно отдыхать: выпивать без мордобоя и петь песни без мата. Они соглашались.
После дня в поле и ужина с вином заснули, как убитые. Проснулись далеко заполночь. Откинув входной полог, орёт Саша Кондратенко:
- Подъём! Пожар!
Выскакиваем. Толпятся наши механизаторы, Торба командует. Все смотрят куда-то на запад. Там полыхает и дрожит зарево. Слышим:
- Зеленогорские немцы горят.
- Ихний посёлок левее. Это ток горит.
Тем временем подъезжают «Беларусь» с прицепленной арбой и несколько ДТ-54. Набиваемся в арбу, в кабины тракторов. Ехать недолго. Вблизи зарево уже на полнеба, видны языки пламени. Горит солома на току. Огромные аккуратные скирды. Видно, как мечутся перед огнём чёрные фигурки людей, взад-вперёд ездит трактор.
Наши машины останавливаются на безопасном расстоянии. Жар от пылающей соломы неимоверный. Трактор таскает плуги, опахивая пожарище, чтобы огонь не полз вширь, к стоящим неподалёку домам посёлка, стоянкам техники, складу ГСМ. Какие-то люди пытаются протащить несколько тросов, чтобы отделить горящие скирды от ещё не загоревшихся. Потом два трактора волокут эти тросы, разваливая скирды и оттаскивая подальше горы соломы. Торба:
- Совсим с глузду зъихали! Ещё хужей загорится. Опахивать надо!
Ветер слабый. Это просто чудо. Иначе подхватил бы он охапки горящей соломы, понёс на соседние скирды, на ток с кучами прикрытого брезентом зерна, на зернохранилище, конюшни и жилые постройки. Компактно и удобно расположили всё расчётливые немцы, только такой пожар не предусмотрели. Жар неимоверный. Близко не подойдёшь. За спиной – рёв тракторного дизеля.
- Куда, скаженный! Стой!!!
Это Торба нашему Витьке. Тот не подчиняется. Правда, за рёвом мотора в кабине ничего не услышишь. Трактор на полном газу идёт по кромке огня, траки рвут дёрн, затаптывают загорающуюся солому.
- Крайцхагель доннерветтер нох айнмаль!
Немецкий трактор срывается с места, идёт следом. Плуги переворачивают дёрн. За ними тянется чёрная полоса перепаханной земли. Где-то далеко от нас в темноте разворачивается Витька, топчет гусеницами тлеющую землю. Поворачивает и немец, расширяет вспаханную полосу. Лишь бы только ветер не поднялся!
- А ну, хлопцы! Взяли вилы, лопаты, гаси солому!
Наши гусеничные трактора начинают утюжить пепелище. Мы шеренгой идём вслед, забрасываем землёй и затаптываем оставшиеся кусочки огня. Земля жжёт даже через подошвы сапог. Обернувшись, видишь, как светятся непогашенные очажки. Приходится возвращаться. Дунет как следует – и гаси снова большой пожар. Дождик бы! Но, как назло, сушь стоит. Правда, для уборки урожая это как раз очень хорошо.
Провозились на пожарище до утра. Зарю встретили, надышавшись дыма, в копоти и золе. Немцы подогнали машину-водовозку, полили дымящееся пепелище. Мы поспешили к ней – умыться. Но опоздали. Вылив последнюю каплю, бочка уехала. Пошли в посёлок. Аккуратные тротуарчики, чистенькие дома с черепичными крышами, как иллюстрация к какому-нибудь роману из западной жизни. Цветы на клумбах. Стали стучаться по очереди в каждый дом, просить воды. Об умывании уже не мечтали. Пить хотелось невероятно. Ни одна дверь не открылась. Ни слова в ответ на наши слёзные мольбы мы не услышали. Деревушка как будто вымерла.
- Вертаемся, хлопцы. У себя умоемся, поснидаем, чаю попьём. А от этих хрен дождёшься. А ведь у них свой бак водяной в каждом доме, душ, сортир с отводом дерьма на огороды.
- Обиженные?
- А мы, что, не обиженные? Тут не обиженных, почитай, и нет. Про новых я не говорю. Тут, хлопцы, такое было...
И Торба только рукой махнул. Всю правду о северном Казахстане мы узнали не скоро.

Снайпер

Вскоре жара кончилась. Пошли холодные дожди. Потом выпал снег. Необычно рано – в октябре. Мы продолжали работать, напяливая на себя всё, что могли, чтобы утеплиться. И стали сильно похожи на солдат Наполеона, отступавших из Москвы зимой 1812 года. Утром просыпались в палатке, куда степной ветер нанёс через все щели мелкий снег, лежащий на наших одеялах. Спали, конечно, в одежде, только сапоги снимали и клали под голову. Как ни странно, никто при этом не заболел, не простудился.
Последний месяц мы жили без бани. Перед отъездом домой в бригаду приехала передвижная баня. Парни, естественно, пропустили девушек вперёд, они долго мылись и когда, наконец, нас пустили в нагретый буржуйкой банный рай, оказалось, что вода кончилась. Бак был пуст. Кое-как обтёрлись влажным тряпьём, уповая на то, что в Москве отведём душу. Грязнущее бельё полили соляркой и сожгли в буржуйке балка. Дрова у нас тоже кончились.
Самая большая беда была в том, что наши комбайны не могли нормально обрабатывать мокрую, смешанную со снегом пшеницу. Пройдя по полю метров тридцать, комбайн останавливался. Набитый мокрой соломой молотильный барабан не вращался. Я снимал телогрейку, клал её на мотор комбайна, чтобы она не обледенела, брал в зубы нож и полз в недра комбайна к молотильному барабану. Там резал ножом мокрую солому, выдёргивал и выбрасывал её. Убедившись, что барабан прокручивается, полз задом наперёд (там не развернёшься) из комбайна. Одевался, ставил ногу на педаль, вцеплялся в штурвал. Комбайнёр орал трактористу: «Пошёл!» Мы трогались с места, зерно исправно сыпалось в бункер. Потом барабан опять стопорило, слабенький движок глох, и я, страшно ругаясь, опять брал нож в зубы. Когда окончательно выбивался из сил, меня подменял комбайнёр. Хорошо, что в октябре дни уже короткие, рано темнеет, фары у «Сталинца» слабенькие. Работать нельзя. Мы отцепляли трактор, набивались вчетвером в тесную кабину и ехали домой. Самое интересное, что нас ещё хватало не только на ужин. Каждый вечер собирались у костра, грелись, сушили мокрую одежонку, пели под гитару и пили крепко заваренный чай. Чаще всего – с хлебом. Честное слово, он казался нам вкуснее любого пирожного. И костёр у нас был особенный. Дрова, хворост остались только для кухни. Мы наловчились вымачивать в солярке кирпичи, ставили их в кострище, скупо обкладывали щепками. Поджигали. Потом подкладывали на разогретые кирпичи каменный уголь, которым топили буржуйки в балках и кухонную печь. Конечно, не благоухал такой костёр смолистым деревом, но грел нас исправно. Когда стало совсем холодно и волосы за ночь примерзали к подушкам, переселились в балок к девочкам. Полки заменили сплошными нарами. Нижние - для девочек. Там же и печка. Верхние – для парней. На верхних можно было переворачиваться с боку на бок только всем вместе по команде. Правда, уматывались за день так, что иногда просыпались на том же боку, на котором и улеглись.
Наш досуг скрашивал забавный чёрный пёсик неизвестной породы. Помесь дворняжки с тулупом. Тулуп, правда, был довольно облезлый. И пёсик хромой. Звали его Миллиард. Дело в том, что руководство республики пообещало партии и народу собрать на целинных землях урожай в миллиард пудов хлеба. Нам уже давно стало ясно, что обещания эти очень сильно расходятся с действительностью. Казахстанский миллиард на поверку получался таким же тощим и жалким, как наша собачка.
Больно было смотреть на гибнущий под затяжными холодными дождями урожай, на брошенную в полях поломанную технику.
Однажды, когда наш комбайн работал в поле, граничащем с просёлочной дорогой, мы увидели на обочине три чёрные «Волги» и стоящих рядом прилично одетых людей. Осанистый крупный густобровый мужик отмахнул рукой. Стоп! Остановились. Подошли. Густобровый расспросил о видах на урожай, о том, как кормят, как устроены, в чём нуждаемся. Как техника себя ведёт в такую жуткую погоду. Всё по делу, доброжелательно. Никаких: «Давай, давай!». Отвечали сдержанно. Скандалить бесполезно, это мы уже усвоили. Поговорили, пошли к своей технике. Витька резко газанул. Крышка выхлопной трубы ДТ-54, торчащей над капотом движка, резко откинулась, из трубы вместе с перегоревшей соляркой вылетел целый фейерверк чернозёма. Прямо на шляпы и кепки наших недавних собеседников. Мне с мостика видно было, как они отряхиваются. И чертыхаются, наверное. А мы уходим всё дальше. Во время следующей остановки в поле Славка набрасывается на Виктора.
- Ты что, в конец охренел? Какого чёрта?
- Зло взяло. Стоят, сытые, чистенькие, ценные указания дают, гады. А мы тут, как карлы подземные, вкалываем. Вот я и подсыпал земли в трубу. Пусть спасибо скажут, что не на....! Ладно, проехали.
- Влетит нам.
- Не влетит ни .... Они тоже не дураки жаловаться, чтобы все над ними смеялись потом. Да ладно, мужики! Вы лучше вверх поглядите!
Над нами с севера на юг тянулся бесконечный, от горизонта до горизонта, караван гусей. Дикие гуси потянулись в тёплые края. Вот кому хорошо!
Когда вечером вернулись в бригаду, оказалось, что о нашем сегодняшнем приключении, действительно, никто ничего не знает. Зато ждёт сюрприз. Горит большой костёр и на самодельных вертелах жарятся два гуся. Около них, вместе с нашей тётей Шурой, хлопочет полковник Карасёв с нашей спецкафедры . Приехал на днях помогать Преображенскому. Хорошая примета. Значит, скоро домой. Один из преподавателей останется с нами, другой поедет в Кокчетав организовать эшелон на родину. А пока ездит полковник по бригадам на двуколочке, прямо с повозки бьёт гусей из карабина. Как ему удалось провезти с собой не мелкашку какую-нибудь, а настоящее боевое оружие? Удалось. И у нас сегодня жареный гусь на ужин. Порции конечно, скромные, зато запах! С ним и макароны проклятые хорошо пойдут.
В институте Карасёв занимался с нами огневой подготовкой. И ещё тренировал нашу сборную по пулевой стрельбе. В этом году мы ездили с ним на полигон, стрелять из боевого оружия. Штатным оружием комсостава был тогда пистолет Макарова, рядовые были вооружён карабинами СКС, лёгкими, удобными, под промежуточный патрон 7,62 мм. Но нам предстояло стрелять из знаменитой трёхлинейки Мосина мощным патроном образца 1906 года. Оружие грубое, тяжёлое, неудобное, с очень сильной отдачей. Это, чтобы служба мёдом не казалась.
Получили свои «три пробных, пять зачётных», отстрелялись. Идём чистить оружие. Злые, оглохшие. У доброй половины наливаются синяки на правой скуле – бьют наши ружья при отдаче прикладом по морде, если зазеваешься. Один Петенька Некрасов улыбается, патрон на ходу подбрасывает на ладони.
- А ну, кому патрончик? Целый. Обсчитался сержант, когда раздавал.
- Тебе что, самому слабо выпалить?
Петька в ответ снимает с плеча винтовку, щёлкает затвором. Оглядывается, подыскивая подходящую цель. Рядом с каптёркой и столами для чистки оружия – сосна. На сучке висит сильно потрёпанная полевая сумка. Кто-то услужливо показывает Пете на удобную мишень. Он, недолго думая, вскидывает винтовку. Выстрел! Из сумки летят клочья, капает какая-то жидкость. Из каптёрки вылетает Карасёв.
- Кто стрелял?
Молчание. Петька боится, остальные товарища не выдадут.
- Повторяю, кто стрелял? Молчите? В одну шеренгу становись! К ноге! Равняйсь! Смирно!
Идёт вдоль строя, щупает винтовки. Наши уже успели остыть. У бедного Петьки – ещё тёплая. Карасёв разражается страшной руганью, потом переходит к цензурным выражениям. Очень громко.
- Некрасов! Два шага вперёд! За грубейшее нарушение правил поведения на стрельбище объявляю выговор. Зачёт вам не засчитывается. Товарищи курсанты! (На занятиях по спецпредмету – так официально называется военная подготовка – нас называют курсантами). Помните! Нарушение дисциплины на стрельбище приводит к очень тяжёлым последствиям. Вплоть до смертельных случаев. А о вас, Некрасов, будет доложено начальнику спецкафедры. Поставим вопрос о вашем отчислении. Усвоили? Вольно! Приступить к чистке и смазке оружия.
Подходит к сосне, сокрушённо разглядывает результаты Петькиного злодейства. Только теперь до нас доходит, что сумка – нашего полковника. Загубил Некрасов его обед. И, по всей видимости, лишил четвертинки, взятой с собой для сугрева. Да, плохи дела у Пети. Такое – не прощают.
Вот и теперь, пока мы толпимся у костра, где Карасёв ловко разделывает птиц, а тётя Шура раскладывает по мискам с макаронами ароматное, текущее жиром мясо, Петька прячется за спины товарищей, стараясь лишний раз не попадаться полковнику на глаза. Но от него разве спрячешься?
- Эй, снайпер хренов! Ты от кого схоронился? Гусь не нравится?
Петька берёт миску.
- Здорово! Спасибо, товарищ полковник!
- Это на кафедре я полковник. А сейчас без формы, Пётр Сергеевич.
Не сердится больше, судя по всему. Хороший мужик.

Беда

Доставалось не только парням. Наши девушки, работавшие на току и в зернохранилище, уставали не меньше, если не больше. А бытовые неудобства для них были вдвойне тяжелее. Холод, грязь, скудная и однообразная еда. Суровая школа жизни. Но лучше прогулять эти уроки. Или я не прав?
В поле, где каждый экипаж сам себе хозяин, можно и остановиться, поставить двигатели на малые обороты, отдохнуть, перекурить. На току машины с зерном подходят одна за другой. Самосвалов тогда на целине было совсем немного. Бортовые машины разгружают деревянными лопатами, наподобие дворницких. Потом зерно подгребают к веялке. Провеивание убирает полову, ости, обрезки соломы, которые не убрал комбайн. Потом зерно опять грузят в машины. Подъёмником. Бесконечная цепь с фанерными лопастями поднимает зерно и бросает его в кузов. В кузове обычно стоит одна девушка с лопатой, разравнивает зерно, чтобы не растерять при перевозке. Вот на фото моя любимая девушка Нина стоит опасно близко к погрузчику. Предупреждали: к погрузчику не подходить, стоять всегда сбоку. Не всегда это получалось.

В тот злосчастный день мы припозднились. Витя остановил трактор возле кухни. Умылись кое-как. Получили по миске каши с тушёнкой. Радость! Только я рот разинул, от палаток бежит подруга Нины Наташа.
- Марик, беда! Нину ранило! В домике лежит!
Бросил миску, побежал. В балке на нарах Нина. В робе, как была на току. Телогрейку только сняли и кирзачи. Глаза закрыты. Голова забинтована, на повязке кровавое пятно. Рядом сидит наша медсестра Любочка.
- Марк, попроси ребят. Надо Нину в больницу. У меня даже бинты кончились. Вот, последним повязку наложила.
Нина глаза открыла. Огромные на похудевшем лице. Попробовала улыбнуться. Не получается.
Кинулся в палатку, дёрнул чемодан из-под нар. Где-то должен быть пакет: НЗ с йодом и бинтом, и ватой. Мама, как будто чувствовала что-то: положила в последнюю посылку. Взятые из Москвы медикаменты я сразу отдал сестричке, а вот эти оставил на всякий случай. С пакетом – обратно в балок. Осторожно сняли старую повязку. На лбу над правым глазом ранка. Маленькая. Кровь уже запеклась. Осторожно прощупали вокруг. Вроде, кости целы.
- Больно?
- Нет уже. Только голова кружится, когда поднимаюсь.
Люба водит блестящим пузырьком перед Нининым лицом. Та послушно следит за ним глазами, не поворачивая головы.
- Похоже на сотрясение мозга. Но не сильное, раз рвоты нет. Нужен покой, постельный режим.
Щедро смазываем лоб йодом, чтобы отёк снять, бинтуем. Я выхожу, девочки хлопочут: раздевают, укладывают.
- Люба, ты нашу больничку видела. Там здоровый помрёт в два счёта. Как ты думаешь, кости целы?
- На ощупь, вроде, целы. А трещину только рентгеном обнаружишь.
- Давай так. Я сейчас постараюсь сгонять в посёлок к врачу. Может, он сам сюда приедет. В таком состоянии везти на тракторе, да по нашей дороге – смертельный номер. А рентген есть только в Рузаевке. Здесь же только фельдшерский пункт.
Вернулся в балок. Нина лежит, глаза закрыты. Спит? Нет, открыла, рукой показывает: уходи.
- Я быстро. В больничку сгоняю.
Молчит, глаза закрыла. Так, технику нашу уже на ночь поставили. Пойду, Витю попрошу. В это время Торба подошёл.
- Ну, что там у вас?
Объяснили. Всегда очень осторожная и осмотрительная, Нина, разравнивая зерно, буквально на минуту стала прямо перед зернопогрузчиком. И именно в эту минуту лопнула цепь элеватора, мгновенно развернулась, и продолжающий работать двигатель выбросил её из кожуха. Удар стальным звеном и приклёпанной к нему фанерной лопастью пришёлся прямо по голове. К счастью, голова была защищена косынкой и толстым шерстяным платком. Осталась неприкрытой только часть лба. По ней и ударила фанерка. Удар тяжёлого звена пришёлся по закутанной платками голове. Повезло.
- Надо к вашему старшому ехать. Ну, этому, что с Марьей Иванной живёт. Сидай в бидарку.
Вот посчастливилось! Бригадир с Шурой домой едут. И Преображенскому с доктором нашим замученным говорить проще, чем мне. Двуколочка у Торбы, конечно, не дормез. Еле-еле они с Шурой умещаются на сиденье. Я устроился у них под ногами. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти. А Торба, знай, нахлёстывает свою конягу. Она - в рысь. Пять километров проскочили мигом, он меня даже к дому Марьи Иванны подвёз. Вхожу. Сидят, чай пьют. Хозяйка, Преображенский, Карасёв. А во дворе – карасёвская двуколка. Только лошади не видать. Доложил обстановку. Полковник сразу на выход. В дверях говорит:
- Сейчас. Коня приведу.
Вернулся через минуту. Запряг. Поехали в больницу. Вроде, больных поменьше. Доктор - в доме. Отдыхает. Выслушал нас. Выругался ужасными словами. Потом спросил:
- Назад отвезёте?
- Конечно. И раненую тоже отвезём, куда надо.
Взял сумку. Поехали. Я - опять в ногах. Как Лесков писал: «Заместо пубеля». Ладно, надо терпеть.
Из балка доктор выгнал всех, оставил только Любочку. Минут через пятнадцать выходит.
- Судя по всему, череп цел. Прочный. Лёгкое сотрясение, ушибленная рана. Повязка наложена грамотно. Пусть лежит. Полный покой. Йод есть? Бинты на смену? Вы, наверное, скоро по домам? В машине аккуратно. Положите на мягкое. Как приедете, сразу к врачу. Температуру меряйте. Если что, вызывайте.
Писать ничего не стал. Достал из сумки бинты, пачечку ваты, какие-то таблетки. Градусника нет. Ладно. Какие тут бюллетени, какие рецепты? Мы, москвичи - живучие.
В том, что мы, действительно, живучие, да ещё и везучие, убедился я на следующий день. Утром забастовала наша копнильщица Маша. Сказала сначала, что у неё дурные предчувствия, потом, видя, что это не аргумент, что чувствует себя неважно, а потом уже прямо, что критические дни. Подменить её вызвалась подружка Анечка. Она, судя по всему, была уже окончательно замучена работой на току и напугана вчерашним несчастным случаем. Мы с сомнением покосились на её хрупкую фигурку, но альтернативы не было.
Сначала мы стояли на балконе копнителя вдвоём, я показывал, как разравнивать солому, как разгружать копнитель, как следить, чтобы копны стояли стройными рядами. Дело нехитрое. Девочка старательная. За штурвалом вместо меня стоял Слава. Но у него свои обязанности. Поэтому вскоре я перебрался на своё место, взялся за рукоятки штурвала.
День выдался погожий, осеннее солнце даже стало припекать. Мы скинули телогрейки, наслаждаясь последними тёплыми деньками. Бункер наполнился. Ждём машину. Вдруг Слава говорит:
- Нюрка-то наша где?
Правда, нет нигде нашей Анечки. Потеряли! Как? Неужели она с балкона свалилась, а мы и не заметили? Только этого не хватало. Слава уже стоит во весь рост на кромке бункера. Это самая высокая точка комбайна. Оглядывает окрестности, орёт:
- Аня! Анюта! Нюрка! Ты куда делась?
И вдруг голосок непонятно откуда:
- Вы не кричите! Здесь я.
И поднимается из копнителя. Залезла туда и лежит на соломе. Такая лёгонькая, что своим весом соломенный бункер не опрокидывает.
- Устала я чего-то. И голова закружилась.
Беда с этими кисейными барышнями. Папа - доцент, дедушка - профессор. Девочка школу кончила с медалью, музыкалку – с отличием. Фортепиано дома, настоящее, а не мещанское пианино. Абонемент в консерваторию, поэтические вечера, Блок, Иннокентий Анненский, забытый Северянин, запрещённый Гумилёв. А тут грубые люди, ругань, ужасная еда, ночлег на нарах на свалявшемся сеннике. И непосильная работа. Вилы, лопата. Не то, что душ принять, даже умыться просто – проблема. Жалко её, конечно. Но молодец: не ноет, не жалуется.
Вообще, почти все мы: и девушки, и парни - неудобства этой палаточной жизни воспринимали стоически. И ребята из рабочих семей, и профессорские дети и внуки. Почти всё делалось на энтузиазме, хотя возможные заработки были частым предметом обсуждения. Никто не ныл. А если кто и жаловался, то окружающие обязательно говорили: «Не пищать!» Или цитировали Ильфа и Петрова: «Не делайте из еды культа». Булгакова мы тогда не знали, полузапрещённые Ильф и Петров были нашей энциклопедией юмора.
Были и исключения. Конечно, мальчикам с рабочих окраин, рано узнавших неприглядную изнанку жизни, легче. Это не значит, что мы лучше. Просто так сложилось. И не надо хвастаться тем, что ходить, говорить, курить, пить и материться стал одновременно. Это просто судьба и воспитание. Один из нас, в конце концов, попадёт на институтскую скамью, другой – на лагерную шконку. Так вот, к чему это я. С некоторых пор я уловил очень тревожные нотки в письмах родителей и сестры. И вопросы о том, чем кормят, не опасна ли работа, как спишь, не мёрзнешь ли? Я, естественно, отвечал, что всё в порядке, всем доволен, здоров, бодр, весел, а если есть временные трудности, то мы их успешно преодолеваем. В семье так учили: не ной, не жалуйся. Только вернувшись домой, узнал: отец познакомился с папой одного моего товарища по славной первой бригаде. Тот в каждом письме живописал ужасы нашей целинной жизни и умолял папашу забрать его отсюда. Отец рассказал мне это не сразу, предварительно получив твёрдое обещание никому ничего не пересказывать. Парень этот после окончания института был распределён в министерство, прошёл иерархическую лестницу от клерка до начальника главка, и, наверное, до сих пор вспоминает целину, как страшный сон.
Анечку мне было откровенно жалко. Уговорил Славу постоять за меня хотя бы полчасика на штурвале, пока девушка посидит на наших телогрейках на мостике, отдохнёт. Перелез на копнитель, взял вилы, увидел, что соломенный элеватор как-то странно перекосился. Вся солома скопилась у одного борта. Непорядок. Перегнулся через бортик, стал разравнивать. Животом лежу на борту, руки и голова – в соломенном бункере. В этот момент раздаётся странный скрежет, ломается крепление тяжа-шпренгеля, который держит этот элеватор. Первый тяж из двух, оказывается, сорвался ещё раньше, отсюда и перекос, и поломка второго. И на спину мне валится тяжеленный стальной короб, в котором проходит цепной транспортёр, подающий солому в копнитель.
А я, как назло, без телогрейки. Ковбойка и майка не защищают. Больно. Очень. Выбраться из-под ужасной железки не могу. Дышать тоже. В это время комбайн поворачивается на девяносто градусов, следуя за поворотом валка в конце поля. Обдирая в клочья мою красивую ковбойку и кожу на спине, элеватор тоже поворачивается, сталкивая меня с бортика. Валюсь на балкон. Слышу, как слава орёт Виктору:
- Стой! Поломка! Стой, .. .... ....!
Ругается он редко. Стали. Кое-как слез на землю. Ребята побросали телогрейки на ещё не подобранный валок, я лёг. На живот, естественно. Напоили из бидона. Щупаю бока. Рёбра, кажется, целы. Солнышко греет спину, кровь постепенно свёртывается. Ждём машину. Наконец, подошла. Загрузили зерно. Слышу, как Слава говорит водителю:
- Раненый у нас. Возьми его в лазарет или хотя бы в бригаду.
Водила, не говоря ни слова, садится в машину, хлопает дверцей. Уехал. Аня тихо плачет. Слава и Витя громко ругаются. Слава поясняет:
- Вот сволочь, мать его за ногу да об угол! Фриц из Зеленогорской, где мы пожар тушили. Паразит! Я до него доберусь! Накладная вот осталась. Вильгельм Поцков. Надо же, сволочь аккуратная. Чётко имя и фамилия, и потом подпись. Гад!
А меня, несмотря на плачевное состояние, разбирает смех.
- Мужики, а вы знаете, что означает «поц» в переводе на русский?
- Что?
- Аня, уши заткни!
Перевожу. Ребята ржут и замечают, что, наверное, не так уж и сильно меня придавило. А вот комбайна жалко. Ремонт на несколько дней. И неизвестно, найдут ли нужные запчасти. Наконец, приходит машина с обедом. Едем в бригаду.
Прямой, как палка (чтобы не было так больно), иду к Любочке. Шаг, правда, совсем не строевой. Она режет ножницами жалкие остатки моей одежонки, поливает из чайника кипяченой водой, отдирает присохшие лохмотья. Замечает, что бинтов и йода на мою спину может и не хватить. А в балке лежит раненая Нина. Поэтому я сразу отказываюсь от перевязки. Кряхтя, лезу в свой чемодан. Там на самом дне хранится роскошная белая футболка. Совершенно новенькая, в целлофане. Подарок. Люба экономно мажет меня йодом, я, кряхтя, натягиваю футболку. Она надёжно прилипает к телу. В этой футболке я хожу все оставшиеся в совхозе дни, в ней и приехал в Москву. Снял уже дома, отмочил в ванне. Ссадины и царапины прекрасно зарубцевались, а через несколько лет и шрамы сгладились. Зажило, как на собаке.

Домой

Экипаж отправился чинить наш многострадальный степной корабль, а я повалился кверху задницей на свой сенник в палатке. В день постигшей нас аварии было тепло, солнечно, безветренно. Рано радовались. К вечеру поднялся сильный холодный ветер, полил дождь, потом повалил снег. Резко похолодало. До рассвета мы продрожали, натянув на себя весь наш нехитрый гардероб. К счастью для нас, на следующий день работать в поле было просто невозможно. Мы сколотили наспех нары на втором ярусе балка и переселились к девушкам. Теснота жуткая, зато тепло. Дежурный всю ночь топит печку, подбрасывая в топку куски каменного угля. Снег валил два дня. Потом подул южный ветер, слегка потеплело. Бригадир Торба отправился в поле. Когда вернулся, сказал: «Хреново, мужики». И отправился на центральную усадьбу. Ребята целый день слоняются по полевому стану, самые предусмотрительные собирают свои нехитрые пожитки. Я кое-как встал, кое-как умылся. Сидим с Ашотом и девушками, сочиняем новую песню. Мелодия вполне оптимистическая, тогда в моде была разухабистая песенка «Может быть», сейчас её, наверное, никто не помнит. Ну, мы на этот мотив сочинили:

Я не знаю, сколько мне осталось жить.
Ежечасно за спиною смерть стоит.
Может руки обморожу,
Может быть.
Попаду под трактор тоже,
Может быть.
Иль умру я с голодухи.
Хлеба нету ни краюхи.
За плечами, за плечами,
За плечами смерть стоит!

И ещё три или четыре таких же весёлых куплета. К вечеру их горланила вся бригада. Этой же песней встретили Преображенского и Карасёва, объезжавших бригады. Оргвыводов не последовало. Последовал приказ: собираться. Едем домой. Завтра с утра приедет кассир с деньгами, потом мы свёртываем палатки, дерево относим к кухне, остальное сжигаем. Потом придут машины. Марш-бросок в Кокчетав начнётся вечером, а утром нас сажают в эшелон. С криками «УРА!» мы бросились качать начальство, которое всё же успело добежать до двуколки и укатило в следующую бригаду.
Следующий день прошёл, как во сне. Мы получили деньги, вполне приличные по тем временам. Я, например, 2500 рублей, то есть больше, чем сумма отличных стипендий за пять месяцев. Примерно столько же – экипажи других комбайнов. Девушки, работавшие на току, побольше – за 3000. Ещё всем выдали квитанции на получение натуроплаты: зерна, комбикорма и сена. Как их реализовать, не объяснили. Да нам и не надо. Продали за бесценок бригадиру, учётчику, механизаторам. Им нужно, особенно тем, у кого своё хозяйство.
Палатки снесли в считанные минуты, и вскоре на месте нашего скромненького ежевечернего костерка пылал огромный костер. В него летело всё, чего не жалко: рваная одежонка, дырявая обувь, ещё какой-то скарб. Мы были, как пьяные. Вино так и оставалось под запретом. Оно нам и не нужно.
После спартанского обеда подошли машины. Очень разномастные фургоны под брезентом. В кузовах скамьи – сидения. Сдвинули три вместе, положили сенник. Нина уже сама подошла к машине. Подсадили, уложили. Я устроился рядом. Фляжку поставил с водой. Не зря отбил её тогда у наглого Мишки. Мальчишки, кстати, куда-то делись, и провожать нас не пришли. Механизаторы руками помахали, разошлись. Так ведь хорошо работали вместе, а сейчас барьер невидимый, но высокий, встал между нами. Адресами не обменивались. У них - своя жизнь, у нас – своя.
Короткий обязательный митинг на центральной усадьбе. Перекличка. Комплект. Вперёд, и с песней. Она тоже самодельная на мотив знаменитого «Прощания славянки».

Не гудят по дорогам машины.
На полях, на токах тишина.
Не дымятся Акана вершины.
Уезжаем, прощай, целина!

Скоро встретит Москва нас родная.
Нас заждался родной институт.
Мы с тобой загрустим, вспоминая,
Как трудились и жили мы тут.

Как спали пять часов, (кто-то ехидно выкрикивает: «двадцать пять!»)
Как трудно было встать.
Но как не вешали носов,
И повторяли: «Не пищать!»

И дальше – дорога, пока без приключений. Темнеет, по сторонам смотреть уже не хочется. Все дремлют.
Так прошло несколько часов. Потом мотор нашей полуторки зачихал. Встали. Водитель заглянул под брезент.
- Ребята! Вода есть у кого? Радиатор закипел. Долить надо быстро, и ходу! Место нехорошее. Чечены.
Нашёл, где встать. Кто-то из девочек передаёт маленькую туристскую фляжку. Потом ещё одну. Я свою придерживаю.
- Мало! Ребята, если не тронемся сейчас – плохо будет!
Нина говорит:
- Дай ему свою. Я всё равно в дороге пить не буду.
Передал. Даже глотка не отпил. Водитель ещё предупредил, чтобы тент опустили и закрепили. И побежал к мотору. Ребята крепят тент. Я поправляю сенник, прижавшись спиной к борту. Сзади хруст. Оборачиваюсь. Брезент распорот, блестит лезвие большого ножа. Кто-то орёт с улицы.
- Эй, русские! Давай, выводи своих девок! Девок заберём, вас отпустим! Бить не будем, резать не будем. Давай быстро! А то брезент порежем, вас всех порежем!
С другого борта тоже режут брезент. В это время машина резко рвёт с места, нас крепко бросает на каких-то ухабах. Крики и ругань остаются позади. Гена раздвигает задний тент, смотрит на дорогу.
- Похоже, никто за нами не гонится.
Все подавленно молчат. Набрались страху. Нас несколько безоружных парней, а их – целый аул с кинжалами. Кто-то из девочек тихо плачет, кто-то нервно смеётся и не может остановиться. Нина молча смотрит в потолок. Проехали немного. Снова встали. Водитель:
- Вы уж извините, я фляжечки ваши там оставил. Только успел воды долить, а мне один чёрный говорит: «Ты не бойся, не тронем, дальше поедешь. Девок только возьмём». Я - в кабину и по газам. Фляжки на крыле стояли, слетели. Сейчас поедем. У вас все целы?
- Целы. Двигай, давай.
Сидящий рядом со мной интеллигентный и тихий парнишка говорит вполголоса:
- Приехать с оружием. Окружить. Мужиков расстрелять. Дома сжечь с барахлом вместе. Остальные сами подохнут.
- А детей?
- Маленьких, конечно, нельзя. А кто выше колеса – пулю.
Вот тебе и тихий, вот тебе и интеллигент. Впрочем, я сейчас строю примерно такие же планы мести. И, наверное, не я один. Слышу, как какая-то девушка говорит подруге:
- Сволочь черно.....! Убивать их всех беспощадно!
Вот с таким настроением едем дальше.
Колонну догнали только на перекрестке. КПП, шлагбаум. За шлагбаумом – шоссе. Бетонка, просто роскошная для местных условий. Наши машины ждут чего-то. Преображенский и Карасёв стоят на дороге спиной к шоссе. Точно, нас высматривают. Обрадовались.
- Нашлись, слава Богу! А мы хотели уже возвращаться, вас разыскивать. Что случилось?
Начинается разбор полётов. Оказывается, машина наша отстала от колонны. Руководители, ехавшие вместе в головной, об этом ничего не знали. Шли без остановок, поэтому об этом отставании знать не могли. Сами виноваты. Обычно руководитель любой экспедиции сидит в головной, а его зам или помощник – в хвостовой машине. Контролирует. А преподам было о чём поговорить. Сели вместе.
Когда у нашей машины, уже к тому времени прилично отставшей, закипел радиатор, и она встала, никто этого не заметил. Сейчас наше начальство набросилось на бедного водилу. Мы и подошедшие шофера заступаемся. Говорим, что, наоборот, он нас геройски спас от горских кинжалов. А виноваты те, кто выпустил в пробег неисправную машину. Представив себе вероятные последствия, Преображенский хватается за сердце. Карасёв вспоминает войну, причины депортации, говорит, что был бы жив Сталин – сидела бы эта сволочь тихо и дрожала. Мы не возражаем. Страха набрались.
Такое, вообще, забыть сложно. Через 52 года была у меня в учебном центре группа целиком из Чечни. Вёл у них практику. Нормальные, в общем-то, ребята и девушки (со скидкой на местный колорит и мусульманское строгое воспитание), а я волей-неволей все возвращался в памяти в далёкий 1958 год.
Крики: «Едут!» прервали наше разбирательство. Смотрим. Сначала ничего не видим из-за ослепительного сияния многочисленных фар. Потом видим колонну. Головной БТР, военный ГАЗ-69А, потом десятка два «Уралов» со странными контейнерами. Замыкают колонну тентованный ГАЗ-66 и ещё один БТР с расчехлённым крупнокалиберным пулемётом. Кто-то из наших водителей поясняет:
- Совхоз «Советский». Урожай повезли.
Все смеются. Нам объясняют, что совхоз «Советский» - это урановые рудники. Везут урановый концентрат. Причём никто не знает, куда. Спорят. А нас пока всё ещё держат перед закрытым шлагбаумом. Полчаса, не меньше. Наконец выпускают на шоссе, и мы, как по паркету, катим в Кокчетав. Без приключений. Только флягу очень жалко, и не знаю, как обо всём этом буду дома рассказывать.

Вулкан

В город въехали на рассвете. На сортировочной станции на запасных путях нас уже ждут два эшелона. Несмотря на раннее утро, слоняются какие-то люди. Точно, свои. Соседи. МЭИ. Сюда вместе и обратно одним эшелоном. Размещаемся. Назад повезут с комфортом. Эшелон состоит из плацкартных вагонов, сильно потрёпанных жизнью, но настоящих. Есть даже проводники – студенты-практиканты МИИТ (института рельсов и шпал). Мест, правда, маловато. Отвели девочкам нижние полки, парни заняли верхние и багажные – под самым потолком. Раздали бельё. Рваное и в пятнах, явно списанное, но бельё! Роскошь, от которой мы отвыкли.
Вышли поискать что-нибудь съестное. Ближайший магазин не радует. Хорошо, хоть хлеб есть. В магазине уже околачиваются студенты-энергетики. Рассказали, что у них серьёзное ЧП. Перед самым отъездом шестеро ребят набились в кузов самосвала. На мокрой и скользкой дороге машину занесло, и она опрокинулась. Ребят сильно покалечило. Повезли в Кокчетав. Оттуда санитарным транспортом – в Москву. Сколько выжило, а сколько – насмерть, тут мнения разошлись. В любом случае – ужасно. Потом наша Любочка встретила коллег из второго меда. Они рассказали, что их всех, нарушив предварительную договорённость, вместо работы в больницах и фельдшерских пунктах отправили на уборку урожая. У них тоже потери. Передвигая неисправный зернопогрузчик, двое ребят не отключили его от сети, попали под напряжение и погибли. Мы сами тянули ЛЭП, оборудовали ток и зернохранилище и видели, что местные электрики технику безопасности часто не знают или просто забыли, что есть такая. А начальство всех уровней только погоняет: «Скорей, скорей! Родина зовёт!». Дозвалась. Едут домой к мамам в цинковых гробах. На этом фоне наши несчастья типа разбитой головы и порванной в клочья спины показались мелкими неприятностями, а мы – просто счастливчиками.
Злые, голодные, вернулись в свой эшелон. Одна радость – вечером, наверное, тронемся в путь. Собрались бригадой потеснее, запели. Почти «a capella». Аккордеон, гитара и барабан остались в Рузаевском районе. Пенье наше заунывное прервала внезапно ожившая поездная трансляция. Сначала несколько бодрых патриотических песен, потом динамики щёлкнули, всхрапнули и выдали:
«Внимание, комсомольцы Москвы! К вам обращается Кокчетавский областной комитет Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодёжи. Друзья! Вы славно поработали на уборке урожая. Родина не забудет ваши заслуги и достойно вас вознаградит. А мы обращаемся к вам с просьбой. В городе Кокчетаве возникла сложная, даже опасная ситуация на зернохранилищах. Под угрозой сохранность собранного урожая. Объединённый штаб комсомольских организаций (мы и не знали о существовании такового) постановил: задержать отъезд добровольцев на родину и призвать их к участию в ликвидации аварийной ситуации. Начало работ – завтра с семи ноль-ноль. Вас обеспечат необходимым инструментом и трёхразовым горячим питанием. После ликвидации аварийной ситуации вы немедленно поедете по домам».
Вагон разразился многоголосой руганью. Кто раньше не умел, научился у механизаторов. Барсук вытащил откуда-то солидную бутыль самогона, которой с ним расплатились за квитанции на натуроплату. А мы, дураки, предпочли первачу и салу жалкие рубли! Вот уж правда - гнилая интеллигенция! Выпили по капле, помитинговали и стали устраиваться на ночлег. Против лома нет приёма, если нет другого лома. У нас его точно не было.
Утром вышли из вагона и, наконец, осмотрелись. Недалеко от путей стоит старый бетонный элеватор, рядом новое, наспех сделанное зернохранилище, обшитое листами кровельного шифера. А ещё дальше – три каких-то огромных конуса. Очень похожи по очертаниям на Авачинскую сопку на Камчатке. Пока мы её видели только на картинках, но у нас, как известно, всё ещё впереди. И так же, как Авачинский вулкан, конуса эти курятся сероватым дымком. Ветер доносит странный и очень неприятный запах. Тем временем подъехал грузовик с грудой лопат. Ну, мы уже учёные, брать их не торопимся. Потом – чёрная «Волга» с какими-то мордастыми парнями. Делаем вид, что нас это не касается. Мордастые отправляются на поиски нашего эшелонного начальства. Ждём. Дождались. Приехала зелёная походная кухня. Народ оживился и ломанул к своим кормильцам. Перловка с тушёнкой, странный, похожий на резину, белый хлеб, чёрный чай – сколько хочешь и два кусочка сахара. Хватило даже девочкам отнести, оставшимся в вагоне.
Наконец, появились ребята из «Волги» и наши вожди. Пошли к дымящимся конусам. Вблизи они выглядят просто устрашающе. Оказалось, что эти горы и есть причина нашего несчастья. Это своеобразные зернохранилища. На утрамбованную землю стелили брезент и строили по периметру кольцевой барьер из мешков с пшеницей. Затем зернопогрузчиками стали засыпать внутрь кольца приходящее из совхозов зерно. Оно образовывало конус, который потом закрывали брезентом и рубероидом от дождя и тумана. Во всех трёх конусах зерно горит. Причина простая: сырость. Дожди со снегом, торопливая обработка на токах, и сырое зерно шло в хранилища. В элеваторе его досушивают, прогоняя тёплый сухой воздух по башням, в которые засыпается пшеница. В зернохранилищах периодически перевеивают. В этих самопальных конусах никакой вентиляции нет и быть не может. Надеялись, что из них будут в первую очередь загружать специальные вагоны хопперы-зерновозы. Но у железной дороги не нашлось достаточного количества таких вагонов, даже когда часть зерна стали перевозить в простых товарняках. Залежавшееся зерно начало преть. Тепло прения стало греть массу зерна, прение усилилось, температура всё повышалась и, наконец, зерно стало обугливаться. Наша задача – спасти остатки.
Сорвали брезент и рубероид. Одна за другой подходят машины. Грузим пшеницу лопатами, подгребаем к нескольким зернопогрузчикам. Пока зерно целое, только очень мучает дым и смрад. Как только сняли брезент, дым повалил вовсю. Терпим. Подъехало несколько пожарных машин. Пока для них работы нет. Спросили у шоферов, куда они возят зерно. На спиртозавод. Водки, значит, будет – залейся. Так проходит день. Вечером работаем при прожекторах. Уходим, когда гора заметно уменьшилась в размерах.
На следующий день захватываем с собой полотенца. Когда обматываешь физиономию мокрой тряпкой дышать, может быть, и тяжелее, зато не жжёт лёгкие ядовитый дым. Зерно внизу конуса слежалось. Копать его всё труднее и труднее. Дым душит. Помахав лопатой, отбегаешь в сторонку – подышать, умыться, смочить полотенце в воде из пожарной цистерны. Пить её пожарники не советуют. Вскоре видим первые красные проблески в чёрной массе обуглившегося зерна. Жар чувствуется даже через подошвы сапог. Пожарные заливают огонь. Пар столбом. Дышать нечем. Жидкое месиво горелого зерна совковыми лопатами швыряем в кузова подъезжающих самосвалов. Наконец, ушла последняя машина. Сил уже нет ни на что. Стоявшие целый день у нас над душой надзиратели из местного комсомола говорят, что завтра подчистим немного, получим сухой паёк на дорогу, и до свиданья, Кокчетав. В ответ – ураган ругани. Действительно, докопались кое-где уже до брезента. А наводить марафет? Мы так не договаривались.

Эшелон в Москву

Действительно, на следующее утро не увидели ни машин с лопатами, ни походной кухни. Дождь хлещет, текут чёрные-чёрные ручьи. Подъехал армейский фургон. Народ стал в очередь. Рядом наши бригадиры ставят галочки в списках. Каждому – две банки тушёнки и два кирпича хлеба. Хлеб белый, нечерствеющий, из армейских запасов. На корке чернильный штамп: 01.11.1953. Обалдеть можно! А банки, почему-то, не в тавоте. Если из армейских запасов, то обязательно должны быть смазаны солидолом или техническим вазелином. Ладно, разберёмся потом.
После вчерашнего аврала болит всё. Что может и что не может. И выходить из вагона под дождь в поисках еды страшно не хочется. Пока собирались, ожили громкоговорители. Сначала песня, потом:
«Внимание! Работают все радиостанции Советского Союза!» Голос сильный, но уж точно, не Левитан. «Вчера, двадцать пятого октября, вооружённые силы Чан Кайши высадились на побережье Китайской Народной Республики. Китайская народно-освободительная Армия с боями отступает по направлению к Пекину. Советский Союз, связанный с Китайской Народной Республикой договором о дружбе и взаимопомощи, всегда говорил, что нападение на КНР равносильно нападению на СССР. Объединённый штаб комсомольских организаций (опять этот объединённый штаб!) призывает всех добровольцев вернуться в свои совхозы и оставаться там до окончательной победы над урожаем. Мы победим!»
Музыка. Вагон просто взрывается. Все ругаются, орут:
- Не вернёмся! Сволочи, что удумали! Пешком в Москву пойдём!
Вообще, странное какое-то заявление. Ни на что не похожее. Музыка прерывается. Тот же голос говорит:
- Вашему вниманию был предложен первый номер нашей эстрадно-развлекательной программы «Мы едем домой». Счастливого пути. А сейчас Алла Соленкова исполнит песню «Караваньеро».
Вагон опять взорвался руганью и обещанием найти и расправиться с авторами этой самой эстрадно-развлекательной программы. Заглушили Соленкову. Тем временем, состав тронулся. Набирает ход. В проходе стоит Преображенский.
- Все на месте? Никого не забыли?
- Раньше надо было спрашивать! В дверях стоять!
- Ты что, выпил, что ли? Впрочем, теперь можно. Аккуратно только.
Ушёл. Видно, устал очень, наволновался. В дверях стоял, пока паёк раздавали.
Ладно, посмотрим, что в банке. Разрезал крышку, в нос ударил неприятный кислый запах. В банке светлокоричневая масса, как в японском анекдоте «Ой, это узе кусяли!» Кабачковая икра, забродившая. Есть нельзя. Вот сволочи! Подсунули вместо дефицитной тушёнки испорченную просроченную икру. Знают, что возвращаться не будем. И раздавали очень быстро буквально за несколько минут до отхода состава. Всё рассчитали.
Пожаловались сопровождающим. У них на столике такие же банки. Карасёв при нас открыл одну, понюхал, выругался по-фронтовому. Пообещал написать, кому надо. Утешил, конечно, но жрать захотелось ещё больше. С голода не помрём. Хлеб вполне съедобный, а на станциях к эшелону подходят женщины, продают картошечку, огурчики, лучок зелёный. Кормлю Нину. Ей гораздо лучше.
Наш маршрут отличается от того, которым мы ехали в Казахстан. Другие станции на пути. И тащит нас не легендарный паровоз, а тепловоз или электровоз. Движемся гораздо быстрее. Казалось, всевозможные ЧП уже в прошлом. Но на уральской станции «Флюсовая» поезд задержался. Один из нас, Володя, высокий молчаливый парень, не расстававшийся с фотоаппаратом, решил снять панораму станции и панораму эшелона. Забрался на крышу вагона, стал выбирать выгодный ракурс, забыл, что мы на электрифицированном участке и задел затылком контактный провод. Напряжение нешуточное. Ударило его крепко, и бедняга свалился с крыши. Спасли его толстые резиновые подошвы кирзачей и то, что, под током он был считанные секунды – сразу упал. И упал удачно. Соседний путь был свободен, стояли наши ребята. Сразу подняли, увидели, что живой, но в сознание не приходит. Отнесли в вокзал, оттуда «скорая» увезла в местную больницу. Состав задержали. Друзья прошли по вагонам с шапкой, собрали денег, отнесли в больничку скромные пожитки.
В Москву Володя вернулся через месяц. Взял академический отпуск. Нормально окончил институт. На память о целине осталась у него незарастающая проплешина на голове в том месте, где ударил его электрический разряд.
Жалко, конечно, что мы или проскакиваем крупные станции, или стоим на них на запасных путях как можно дальше от вокзалов. Стараются нашим видом народ не смущать. Не знаю, по чьему недосмотру, но в Куйбышеве (сейчас это Самара) наш эшелон остановился на первом пути прямо напротив вокзала. Руководители наши ушли звонить на «Флюсовую». Приказали тихо сидеть в вагоне. Как же! Соблазнительные запахи вокзального ресторана вели нас, как дудочка Гамельнского крысолова. Зашли, уселись впятером за один из длинных столов. Сидевший за ним одинокий пассажир посмотрел на наши чумазые рожи, промазученные телогрейки, сапоги, не знавшие, что такое вакса, подхватил свою тарелку с нехитрым ужином и перешёл за соседний стол. Молча. Производим, значит, впечатление.
Подходит официант, смотрит задумчиво.
- Откуда вы такие? На ЗК не похожи.
- Казахстан. Совхоз «Заря коммунизма».
- А, целинники! Ну, как там? У нас только дежурные блюда.
- Здорово! Вы нам дежурный обед и водочки.
Через минуту на столе селёдочка, рассольник, бефстроганов, водка. Чокаемся, и тишина. Молча жуём. Стоящий неподалёку официант смотрит сочувственно. Приносит вторую бутылку. Зал полупустой, редкие посетители наблюдают. Как на кормление хищников в зоопарке.
Наконец, щедро расплатившись, выходим на привокзальную площадь. Уже стемнело. На противоположной стороне заманчиво светится вывеска. Кафе-мороженое «Луна». Ноги сами несут нас на Луну. Мороженое, кофе, коньяк. Гуляем! Красиво жить не запретишь! Под конец я покупаю несколько плиток шоколада и бутылку шампанского. Нина осталась в вагоне. Порадую.
Когда мы подошли к нашей платформе, на ней стоял скорый Куйбышев – Москва. И никаких следов нашего славного эшелона. Заметались. Потом догадались подойти к начальнику станции. Стараясь не дышать на него, заплакали.
- Так, товарищи целинники. Ваш эшелон теперь задержится в Рязани. Я вас посажу на скорый. Он - до Рязани без остановки. Там сойдёте и ищите свой. Всё! Пошли!
Ведёт нашу братию к скорому фирменному, говорит бригадиру маршрута:
- Эти - в тамбуре до Рязани. Там найдут свой состав. Проследите, чтобы всё было в порядке.
И мы оказываемся в тамбуре между СВ и купейным. Поезд просто летит. Впятером в тамбуре тесновато, и мешают пассажиры, которые выходят покурить. Наконец, мы не выдерживаем и перебираемся в коридор купейного. Ненадолго. Строгая проводница выгоняет в тамбур. Перебираемся в СВ. Тихо. В коридоре вообще никого, и есть откидные сиденья. Роскошь. Проводница, выслушав наш жалобный рассказ, милостиво разрешает сесть на коврик в коридоре, не занимая сидений. Так даже лучше. Сбиваемся в кучку, пьём из горла шампанское, дремлем.
В Рязани отправляемся искать свой эшелон. Никто ничего не знает, ясно только, что здесь его нет и не будет. Дежурный объясняет, что искать его надо на Рязани-товарной, это отсюда далеко. Показывает дорогу. Светает. Мчимся по безлюдным улицам, прибегаем на Рязань-товарную. Пусто. Диспетчер: поезда нашего здесь не было. Когда придёт и куда – пока не знаю. Идите на пассажирскую. На это сил уже нет. Ладно, сначала отдохнём. Рядом с полотном – штабель шпал. Садимся на креозот, нам уже всё равно. Подходит милиционер.
- Кто такие? Документики ваши.
Документы всегда при нас. Предупреждали. Знаем: без бумажки ты - какашка, а с бумажкой – человек. Паспорта, студенческие, комсомольские путёвки. Объясняем положение. Милиция сразу добреет.
- Ребята, диспетчер о приходе состава узнаёт за час или даже полчаса. Определяет, на какой путь поставить. Здесь сидеть нельзя. Идите к диспетчерской, ждите.
Идём. Диспетчер опять гонит с глаз долой. Говорит, нельзя здесь посторонним. Опять объясняем, со слезой в голосе. Сжалилась. Стоим под балконом диспетчерской. Час прошёл. Сели прямо на землю, дремлем. Вдруг голос с балкона:
- Эй, целина! Где вы там? Идёт ваш состав. На пятый путь поставим. Ждите.
Дождались. Состав медленно вползает на пятый путь. Мимо проплывает наш вагон. В тамбуре стоит бледный Преображенский.
- Нашлись, сволочи! Я вам биографию испорчу!
Это он так стресс снимает. Оправдываемся. Нас пять человек, и на его бедную голову сваливаются пять взаимоисключающих версий. Выслушал, не поверил, разумеется, ни одному слову. Рукой махнул.
- Догнали, ну и хорошо. Ну, и слава Богу!
Обошлось. Побежал кормить Нину шоколадом. И девочек угостить. Оказывается, они, чтобы не волновать, не сказали Нине, что мы отстали, и она уже начала на меня обижаться. Ругается. Это хорошо!
Дальше ехали без приключений. Вот и Москва. Вагоны оглушительно орут, перекрывая поездную трансляцию. Станция Николаевка. Родные, друзья, объятия, поцелуи. Нахожу папу и маму. Обнимаемся, потом я вручаю им чемодан и объясняю, что надо отвести Нину домой. Это отсюда минут двадцать пешком. От такси Нина отказывается наотрез. Её никто не встречает. Медленно выходим на мост. Я на правах санитара крепко обнимаю девушку за талию. Удача! Отец усмотрел на дороге такси, остановил. Сели. Дома у Нины никого. Мама - на работе, сестра - в институте. Уложил и помчался вниз. Ждёт такси с работающим счётчиком.
По дороге домой таксист спрашивает:
- Откуда? Инта? Мордовия?
- Нет.
- Ну, Колыма?
- Казахстан.
- А, Степлаг!
Смеёмся.
- С целины.
Дома

Дома первым делом залез в горячую ванну. Отмочил приросшую к спине футболку. Под ней зажившие уже шрамы. Отоспался, отмылся, мама приготовила праздничный обед, отец поставил на стол свой любимый портвейн «777». На следующий день неожиданно появились гости, пожилая супружеская пара, старые друзья комсомольской юности отца. По старой комсомольской привычке называли друг друга не по имени, тем более, не уменьшительно и ласково, а только по фамилии: товарищ Ф. и товарищ Г.
Переполненный впечатлениями, я соловьём разливался. А так как из песни слова не выкинешь, то рассказал и о том, как мы жили в палатках, мёрзли, особенно, когда снег выпал; и о загубленном на корню урожае, и о безнадёжно испорченном намолоченном зерне, брошенном в Кокчетаве прямо на землю под дождь и снег; о безжалостно ломаемой и брошенной в степи технике, присланной к нам на помощь с Украины; о враждебных спецпереселенцах, населявших окрестные сёла, и о «покорителях целины», у которых отбирают паспорта, чтобы не удрали. Я мог бы ещё много чего рассказать, но тут товарищ Г. хлопнула по столу сухонькой ладошкой и завизжала:
- Ложь! Гнусная и наглая ложь! Измышления буржуазной пропаганды!
- Простите, какая пропаганда? Я рассказываю только о том, что видел.
- Это гнусная клевета! А ты, товарищ П. (это папе) как сына воспитал? Врага! Наверное, он «Голос Америки» слушает, рокендройль пляшет.
Я обалдел. Товарищ Г. никак не могла успокоиться. Товарищ Ф. сказал, что только старая дружба удерживает его от заявлений в парторганизацию, а возможно, даже и в компетентные органы.
- Не ожидал я от тебя такого, товарищ П. Не ожидал.
Отец попробовал перевести разговор на свои встречи с тем же дядей Мишей К. и другими реабилитированными, и тут же попал под раздачу.
- Зря ты хлопочешь. У нас без дела не сажают. Ещё всё может повернуться, справедливость восторжествует, а ты тогда что делать будешь? О семье подумай.
Гости, наконец, ушли. Я молчал, подавленный услышанным, пока отец не сказал:
- Фанатики. И тогда были фанатиками, и сейчас. Они даже во время «дела врачей» утверждали, что антисемитизма у нас нет, а был он только «при старом режиме». Но люди они честные и порядочные.
Хотелось бы в это поверить. Трудно, конечно. А про фляжку отец даже не спросил. Я сам рассказал про случай на дороге.
За эти месяцы я так накачал на комбайне свои руки, как никогда не смог бы, пользуясь гантелями и эспандером. На физкультуре подтягивался двадцать раз, потом соскакивал с перекладины. Мне это упражнение было просто неинтересно. А вот экзамен по теории электромагнитного поля завалил. Мало, наверное, хлеба ел, когда готовился. Пришлось пересдавать. Хорошо, что преподаватели наши были снисходительны к целинникам. Пересдал на «отл», сохранил отличную стипендию. И целый месяц мои загрубевшие руки с трудом привыкали к кропотливой работе на вакуумной установке. А вот фурункулёз мучил до самой весны. И не меня одного.
Нина быстро поправилась. Только маленький шрам остался на лбу. Догнала нас и успешно сдала зимнюю сессию.
На следующий год нашу компанию на две недели отправили на картошку в Рязанскую область. По сравнению с Казахстаном - курорт. Вот мы возле института автобус ждём. Я, Нина, и наши самые близкие друзья. Они были потом свидетелями на нашей свадьбе.

Мы живы. Мы счастливы. Мы смотрим на вас из далёкого 1958 года.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?