Война ещё не кончилась

Марк Птичников

Война ещё не кончилась

Войну
нельзя считать оконченной,
пока не будет похоронен её
последний погибший солдат.
А.В. Суворов

Лес

Нетипичная в том году была в Москве осень. Мирная, спокойная. Сухо, тепло. Или мне так казалось. Всё сравнивал с северным Казахстаном, где мокрый снег сменялся ледяным дождём и ни на минуту не прекращался холодный северный ветер. Отработал я там на уборке почти четыре месяца. А теперь, наконец, дома. Отсыпаюсь, объедаюсь мамиными вкусностями, шатаюсь по Москве с любимой девушкой или в компании друзей.
Первая неделя пролетела, как миг единый. Даже заработанные в совхозе деньги прогулять не успел. В пятницу отец спрашивает:
- В субботу учишься?
- Нет, у нас день курсового проектирования.
- Что проектируешь?
- Ничего пока. Темы ещё не распределяли.
- Ну, и прекрасно. Съездим тогда в Ермолаевку, посмотрим на наши будущие владения. Доставай своё целинное обмундирование.
Как хорошо, что я, садясь в эшелон, не бросил в костёр, как было заведено, телогрейку и брезентовые штаны с леопардовыми узорами смазки и копоти. Просто не было у меня другой одежонки. Так что в субботу утром, сидя на жёсткой деревянной скамейке тверской электрички, вид я имею мужественный и вызывающий жалость одновременно. Расположившийся рядом отец выглядит в своём видавшем виды бобриковом пальто и помятой шляпе, тем не менее, элегантно, как какой ни будь английский сквайр, отправляющийся навестить скромное родовое поместье. Я в своей спецуре не тяну даже на самого захудалого грума из его конюшни.
Едем почти два часа. Отец дремлет. Я глазею в окно на унылый ноябрьский подмосковный пейзаж. Наконец, Ермолаево. Видавшая виды деревянная платформа, будка билетного кассира, несколько пакгаузов. Скромненько так. Рядом с путями – маленький посёлок. Огороды. Сараи. Магазинчик. Пруд и неизменный «голубой Дунай» на берегу.
Пока отец смотрит расписание обратных электричек, ко мне подкатывается субъект с недельной рыжей щетиной на морде, одетый примерно, как и я, только вместо моих офицерских сапог на нём опорки, явно пережившие не только войну, но и коллективизацию, индустриализацию, репрессии и похоже, даже военный коммунизм.
- Из Москвы, сявый ? Слышь, дай трюнтель !
- Нету.
- Ты горбатого не лепи! Нету у него. Давай, не жидись! Тут меня все знают.
Не на того напал. Я вырос на окраине, на подобную публику с детства насмотрелся. А на целине вдобавок прошёл полный курс изящной словесности. Виртуозно там выражаются, не то, что этот придурок.
- Пошёл ты!
- Ну, ты, хрен с горбом!
Не успел он закончить свой пассаж, от кассы идёт отец.
- Что тут у вас?
Ханыга сразу линяет, делая вид, что он просто вёл с московским гостем светскую беседу. Отец пояснил:
- Здесь как раз пресловутый сто первый километр. Живут всякие типы, отбывшие срок. Кому в Москву нельзя. Та ещё публика. Уголовники. Пьянь. Шпана. Тяжёлое соседство, Рядом с нашим получил участок майор милиции. Служит в МУРе. Так он уже встретил здесь кое-кого из своих клиентов. Предупредил их: «Будете тырить барахло у садоводов – вам мало не покажется». Ладно, поживём - увидим. Пошли.
И мы, минуя деревенскую улицу, сворачиваем на тропинку, ведущую в лес. По дороге отец рассказывает.
- Здесь когда-то имение было купца Ермолаева. Он магазины держал в Москве и Питере, фабрики. Когда разбогател, купил здесь участок земли немаленький. Дом построил. Добивался, чтобы если не станция, так хоть полустанок был на железке. Разъезд так и назвали: Ермолаево.Ермолаев мечтал дачи построить, сдавать приличным людям, чтобы было у него хорошее соседство. Не успел. Революция. Вовремя сбежал за границу. Дачу его под детдом заняли для беспризорных, потом она сгорела.
- Подожгли?
- Чёрт его знает. Кто говорил, приезжал тайно сам хозяин, он поджёг. Другие считают, что беспризорные. Печи не чистили, курили, где попало.
- Как это «сам хозяин»?
- Легенда. Будто бы, уезжая, закопал он в лесу клад. Золото, камушки, статуэтки, посуду. Всё, что не смог увезти. Поэтому и пробрался в родные края уже в двадцатые годы, с чужим паспортом.
- Откопал?
- Непонятно. Но жил в Европе небедно. Потомки его так там и остались.
- А с детдомом что?
- Восстанавливать не стали. Пацанов перевели куда-то. А в посёлок, где раньше челядь ермолаевская жила, стали высылать тех, кому ближе сто первого километра от Москвы селится запрещали по суду. Кому места в старых домах не хватило, разрешали строиться. Получился со временем посёлок. Назвали его «Посёлок имени Ф.Э. Дзержинского». Сначала селили меньшевиков, эсеров, кадетов. Потом инженеров и учёных-вредителей. Публика воспитанная, приятная. Местные не жаловались. Но когда позже стали воришек селить, прочее жульё, железнодорожники в посёлке взвыли. Это уже после войны было. Начали жалобы писать: Калинину – всесоюзному старосте, Кагановичу - железному наркому путей сообщения. Плакались, что обижают местный пролетариат, заставляют терпеть соседство с врагами народа. Услышали. Зачинщиков, правда, и авторов писем быстро выявили и посадили. Для вновь высылаемых «на сто первый» другие места нашли. «Посёлок Дзержинского» упразднили, жителей приписали к рабочему посёлку станции Ермолаево. Так что разная публика здесь теперь обитает.
Тропа ведёт нас сначала по берёзовым перелескам. Хотя деревья уже облетели, видно, какие это живописные места. Невысокие холмы, вьющийся между ними ручеёк. Знал купец Ермолаев, где дачу строить. Тропинка делается всё уже, пока не пропадает совсем. Болото.
- Ты здесь аккуратнее. Иди за мной след в след. Вроде страшной трясины нет, но если провалишься – сушиться негде. Болото форсируем – там и наши участки.
Мы прыгаеем с кочки на кочку. Кое-где на них растут хилые берёзки и осинки, есть за что ухватиться. Кажется, конца не будет этому проклятому болоту. Но, наконец, отец радостно объявляет:
- Земля!
Земля, прямо скажем, не из лучших. Влажный, местами заболоченный лес, густо утыканный «карандашами» - тонкими ёлочками и берёзками. Отец быстро отискалл еле заметную тропинку, которая привела к основательно сложенному шалашу. Это штаб коллектива будущих садоводов. В нём важно восседает начальник штаба, и стоит непонятно как затащенный в наше болото письменный стол.
- А, кто пришёл! Здорово, Михал Михалыч! Кто это с тобой? Бомжа, что ли, нанял на станции?
- Сын. Неделю, как с целины вернулся.
- Ну, извини. С таким гвардейцем участок быстро обработаешь. Держи!
И начштаба извлёк из-под стола новенький топор. Отец осмотрел его критически.
- Тупой! Топорище безобразное. Второго нет?
- Какой купили. Сталь хорошая. Челябинский! Точить сам будешь. Второго нет. Закупали из расчёта: одна штука на каждый участок. Распишись вот здесь и действуй. Твой участок сорок седьмой. Там уже табличка стоит и колышками размечено.
Участок отыскали быстро. Он в крайнем ряду нашего коллектива садоводов РОНО. Шестьдесят участков. Рядом – участки радиозавода. От нас их отделяет улица, которую уже успели назвать «раздорной» и отметить соответствующей табличкой, прибитой к жалкого вида ёлочке.
Такое чуднОе название получилось, когда разбивали территорию на массивы участков, а сами массивы – на участки. Работали сразу две бригады землемеров. Инструменты простые: теодолит и мерная лента. Стыковка бригад произошла как раз на границе наших коллективов. При этом оказалось, что не только не осталось места для улицы, но сами участки наехали друг на друга аж на целых пятнадцать метров. Времена сейчас цивилизованные, после взаимного обмена матерными любезностями бригады горе-землемеров объединились, и, потратив ещё один день, заново определили границы. Обошлось без мордобоя, а пограничную улицу в назидание потомкам назвали «Раздорной».
Через три года, отмечая первый наш праздник урожая, мы хорошо выпили с соседями и торжественно переименовали Раздорную улицу в улицу Дружбы. Действительно, наш спор на меже был первым и последним конфликтом. Работали вместе: копали колодцы, отсыпали дорогу, рыли дренажные канавы, осушая болото, тянули линию электропередачи. Позже пробурили глубокую (180 метров) скважину и подвели к каждому участку холодную и очень вкусную родниковую воду. Построили газообменный пункт, магазин. Жизнь наладилась. На месте заболоченного леса выросли цветущие сады. Были, конечно, локальные ссоры и скандалы. Были, без этого не обойдёшься. Но спорщиков мирили, скандалистов вразумляли сами садоводы, не вынося сор из избы.
Это всё будет. А сейчас – какие-то ямы и колдобины, хлюпающая под ногами жижа, густое, почти непроходимое мелколесье. И работы - невпроворот.
Бродим по участку, присматриваемся. Как-то он странно перекопан. Отец, воевавший в первую Мировую, потом - в Гражданскую, потом - лето и осень тяжёлого 1941, объясняет:
- Смотри, здесь была позиция тяжёлого орудия. Вот пушечный дворик, рядом остатки блиндажа. Значит, немцы. Надо же, зимой в мороз, а копали. Наши на огневой только ровик откапывали для личного состава. А вот воронки. Похоже, бомбили их наши крепко или обстреливали.
Для меня увиденное - просто неровный, бессистемно изрытый клочок земли, а для отца – поле боя, который всё ещё продолжается. Достаёт из своего вещмешка сапёрную лопатку, ходит по участку, ковыряется. Предупреждает:
- Ты здесь аккуратнее. Хоть с боёв здесь уже семнадцать лет прошло, а какой-нибудь подарок может ещё лежит, дожидается.
Я рублю подлесок. Проклятый тупой топор отскакивает от пружинящих тонких стволиков. Глядя, как я мучаюсь, батя советует:
- Ты лучше перерубай корни, до которых можешь достать. берись за ствол и выворачивай дерево из земли. А я лопаткой корешки подрубать буду. Потом сменимся. Погоди, тут что-то интересное.
Раз интересное, можно бросить работу, подойти. Отец осторожно, буквально горстями, расчищает бывший блиндаж. Меня близко не подпускает. На свет появляются проржавевшие остатки печки-буржуйки, битые бутылки, ещё какой-то непонятный мусор. Оружия не видать. Вдруг батя ухватывается за какую-то палку, торчащую из раскопа, тащит.
- Это что, приклад?
- Лучше! Ты посмотри только!
В руках отца топор. Ржавый, облепленный грязью, но целый, даже с топорищем. Необычной формы, похожий больше на древние боевые топоры, как их изображают в учебниках истории. И топорище не изогнутое, как у наших, а почти прямое, длинное. И самое удивительное – оно не сгнило, топор не рассыпался ржавчиной. Бросаем надоевшую монотонную работу, разводим костерок, умащиваемся рядом на кучках нарубленных веток. Чистим свою находку, подсушиваем, лопаткой соскабливаем грязь и ржавчину. Как ни странно, ржавчины мало. Видна чеканка: крест, якорь, роза, цифры 1258 и готические буквы.
- Он - что, средневековый? 1258 года?
Отец смеётся:
- Цифры и прочее – клеймо фирмы. А штука эта, скорее всего, не такая уж старинная. Скорее, стилизация под старину. Фашисты такое любили: кинжалы, топоры, перстни. Напоминание о том, как германцы Европу грабили. Но топорище, топорище! Пролежало в земле, считай, семнадцать лет – и не сгнило. Видно, пропитка особая и лак. Такие водостойкие поделки специально для флота делали. Вот, в море не утонул, в русскую землю лёг, а теперь будет нам служить. Ладно, доставай флягу. Вымоем руки, перекусим. Дни уже короткие, а у нас на участке конь не валялся.
В ноябре темнеет рано. Бросив челябинский топор, попробовал поработать трофейным. Как ни странно, но рубит корни он заметно лучше нашего. Темно только. Бью вслепую. Наконец, отец командует:
- Шабаш! Готовимся к ночёвке!
- Здесь?
- А где ещё? На своей земле. Маму я предупредил, что можем заночевать.
- Шалаш будем строить?
- Может, ещё и девушек пригласим? Вечер ясный, холодный. Дождя не будет. Ночуем под открытым небом. Тебе на целине не доводилось? Я показывал на всякий случай.
- Пару раз сидел, спрятав руки, как ты учил. Но это вечерами холодными у костра, или когда спать устраивались в кабине трактора. А так – зачем? Палатка уютная.
Стаскиваем нарубленные ветки в середину участка на бывший орудийный дворик. Получилась почти прямоугольная куча примерно метр высотой. На неё укладываем еловый лапник, на лапник – старое байковое одеяло.
- Ну, вот! Готово! Царская постель.
В наших рюкзаках нашлось ещё одно такое же одеяло и сильно потёртая клеёнка.
- А это – укрываться. Одеяло для тепла, клеёнка – если дождь пойдёт. Но, скорей всего, не будет дождя. Вечер холодный, закат оранжевый. Жалко, конечно, что шинелей у нас нет. Бывало, отстегнёшь хлястик, развернёшь шинельку. Одна пола – под себя, другой укрываешься. И тепло и сухо. Шутка такая была: на смотру генерал проверяет скатки у солдат. Спрашивает: «Не холодно?» - «Никак нет! Шинель ведь шерстяная!». У другого спрашивает: «Не жарко в шинели?» – «Никак нет! Она ведь без подкладки!»
Укладываемся. Постель пружинит под нами. Тепло. Над нами быстро темнеющее небо. Первые звёзды.
Проснулся на рассвете. Из-под одеяла и клеёнки непонятно как вылез. Холодно. Отец спит, тихо похрапывая. А рядом кто-то фыркает и хрустит. Повернулся и обмер. У нашей постели стоят лосиха с лосёнком. Завтракают. Очень им, видно, нравятся нарубленные нами ветки. Лосиха время от времени поднимает башку и смотрит на нас: откуда взялись эти люди, и что они делают на её территории? Толкаю папу. Он просыпается моментально, голоса не подаёт, не вскакивает. Говорит тихо, почти шёпотом:
- Пошла вон.
Лосиха перестаёт хрустеть ветками.
- Вон пошла. Кому говорят?
Фыркает недовольно. Толкает лосёнка в бок, и они, не торопясь, уходят. Отец поясняет:
- Главное, их не пугать, не злить. Здесь, видно, её территория. Она с лосёнком, защищает его, каждый незнакомый - враг. Двинет копытом – не встанешь. Хорошо ещё, что папы лося с ними не было. Могли постель нашу разворошить, а нас так отделать рогами и копытами – мало бы не показалось. Ладно, рано ещё, досыпай!
Повернулся ко мне спиной и опять похрапывает. Минуты не прошло. Вот у кого нервы в порядке. Я дрожал – дрожал, и заснул незаметно. Приснился мне лось. Огромный, рогатый. Ухватил жёлтыми кривыми зубищами рукав телогрейки, трясёт и говорит человеческим голосом:
- Эй, соседи! Подъём! На работу шагом марш!
Я похолодел. Хочу заорать – глотка мне не подчиняется, еле выдавил из себя:
- Папа! Лось!
А зверюга открывает пасть и хохочет. Ржёт, точно как наш сосед дядя Коля. Тут я, наконец, глаза продрал. И правда, вот он Николай Алексеич. На радиозаводе служит в спецотделе. Его участок прямо напротив нашего, через дорогу. Видно, первой электричкой приехал. Смеётся. Отец тоже.
- Испугался, герой? Ермолаевка наша пострашней целины?
- Там у нас страшнее тушканчиков зверей не водилось.
Тем временем дядя Коля разгуливает по нашему участку, голову опустил, непонятно что высматривает. Отец смеётся:
- Клад ищешь? Так мы уже нашли. Вчера. Вот, гляди!
Коля крутит топор в руках, разглядывает.
- Вещь! Где отыскали?
- Вот здесь, в блиндаже.
Сосед наш явно чего-то ищет. В блиндаже поковырялся, потом рядом. Выдернул из земли какую-то железку.
- Покупай мотоцикл, Михалыч! А номер я тебе уже достал.
Глядим, а это номер от немецкого армейского мотоцикла. Закруглённый, эмалированный. Привинчен к обломку крыла переднего колеса. Я раньше такие только в кино видел. Дядя Коля осмотрел ещё раз бывшую немецкую батарею, говорит:
- Ну, теперь мне всё ясно.
- Чего ясно?
А он только рукой махнул и пошёл на свой участок.

Призраки

Выходной день удался не по-осеннему солнечным. Будущие садоводы ловили момент: рубили подлесок, копали кюветы, готовясь огораживать свои участки. Типовым уставом, который мы должны были уважать, как Конституцию СССР, заборы строго запрещались. Но, как известно, «если нельзя, но очень хочется, значит, можно». И ещё в прошлом веке было сказано: «В России строгость законов облегчается необязательностью их выполнения». Так что каждый из будущих садоводов уже прикидывал, как он огородит участок, какой будет забор, какой на участке домик, какая в домике печка, где огород и что он там посадит, где будут расти яблони, вишни, другие деревья и кусты. Устав разрешал иметь только скромные неотапливаемые «сараи для хранения садового инвентаря» и отхожие места площадью не более полутора квадратных метров. Зато в каждом коллективе надо было оставить незастроенным один участок, оборудовать его скамьями для народа и столом для президиума. Место собраний. Ростки демократии.
На прорубленной соединёнными усилиями просеке, разделяющей наши коллективы, останавливается давешний сосед с радиозавода дядя Коля.
- Бог в помощь, соседи! Как землица? Нравится?
Мастер радиозавода, Василий Васильевич, его участок с самого края, недоволен:
- Г...о земля! Болото, считай!
- Ничего-то ты не понимаешь. Здесь земля плодородная, её только осушить, и первые года три даже удобрять не надо. У меня вообще золотой участок. Высокий. Дренажа и не нужно. Вода сама сходить будет. Весной у соседей ещё снег или вода по колено, а я уже могу огород сажать. Эх, умные вы, городские, а по жизни главного не понимаете.
- А ты, «Особый отдел», не городской, что ли?
- Деревенский.
- Кулак, не иначе.
- Ты это брось, Василий! Батя мой почему в Москву перебрался? У нас там, под Шатурой, земля под электростанцию и торфоразработки пошла, а семья большая, на том, что оставили, и не прокормишься. Отец - младший в семье, ему и уезжать. В Москве и работу дадут, метро копать, и место в бараке. А вот ты-то, правда, кулак. У всех участки по восемь соток, а тебе десять нарезали.
- Потому, как крайний. Прямо у леса. Участок низкий, считай, последним просохнет. И боязно. Живу на выселках. Любой мазурик залезет. Сопрёт чего, и в лес. Ищи его там. А то и прибить могут. Народ тут лихой.
Дядя Коля вдруг странно оживился.
- Слышь, Василь! Давай поменяемся! Мой участок – тебе, твой – мне.
- Ты чего? Какая, считай, твоя корысть?
- Земли у тебя больше. По плану десять соток с половиной, я смотрел. Опять же, лес рядом. Калитку сделаю, буду в лес ходить. Это и дрова, и грибы-ягоды. А воров я не боюсь. Кобеля заведу пострашнее, ружьишко, опять же, найдётся. Да и что у нас грабить? Тоже, буржуй нашёлся!
Васили Васильевич лихорадочно соображает. Ищет, где тут подвох. Не находит. Действительно, у каждого своя корысть. Отец, тем временем, не спешит работать, слушает. Высокие договаривающиеся стороны одновременно поворачиваются к нему.
- Слышь, Михалыч! Ты ведь у нас деревенский, хоть и учитель. Рассказывал. Чего ты сам об этом думаешь?
- А чего тут думать? У каждого своя выгода. Что кому надо. Одному – спокойное место у самого леса, и земли чуть больше. Другому – сад-огород получше. Сами и решайте.
Дядя Вася в страшном волнении бегает взад-вперёд по нашему переулку, заглядывает сначала, почему-то к нам, потом забегает к Николаю. Осматривается.
- Что это за бугор у тебя?
- Рельеф местности такой. Тут в войну немцы стояли. Михал Михалыч! Покажи ему находку свою.
Василий долго вертит в руках топор, прикидывает, как он в руку ложится. Потом вдруг орёт отчаянно:
- Эх, была не была! Меняемся! Ты, Никола, не передумал?
- А чего мне передумывать? Пошли к председателю!
Они уходят в конец просеки к командирскому шалашу. Возвращаются вскоре чуть ли не в обнимку. У одного карман телогрейки оттопырен бутылкой «Московской особой».
- Михалыч! Шабаш! Обмоем! Ща только принесём, чем закусить.
Отец, молча, кладёт топор, лезет в свой бездонный рюкзак, достаёт бутылку портвейна «777».
- Нельзя мне водку. И парню не наливайте. Мы - винца.
- С чего это – нельзя?
- Ранение. Ещё с сорок первого. Осколочное, в живот. А парню рано ещё. Не заслужил.
На нашем участке пока не только дома, сортира и того нет. Зато отец уже сколотил из горбыля сараюшку для инструмента, рядом поставил скамеечку. Без спинки, правда, но мы люди не избалованные. Уселись. На ящике разложили немудрящую снедь.
Дядя Вася всё оглядывается на внезапно обломившийся ему участок. Планы строит.
- Нравится мне это место. И соседи, считай, хорошие. Слева Серёга, серьёзный человек. Справа Женька-художник, весёлая душа. Насупротив – Михалыч, учёный, всё по жизни понимает. Вот, где бугор этот, сравняю малость, и дом поставлю. На самом высоком месте! Для здоровья, считай, полезно. Вокруг – сад. Антоновка, Белый Налив. Сливу я тоже уважаю. А по краям – ягодники: крыжовник, малина.
- Размечтался! Ты раньше вскопай.
- Мечтать не вредно. А вскопать – вскопаем. Шесть рук, считай.
Двое сыновей у Василия. Николай молчит. У него только дочка, и зять пока не нарисовался.

Прошло два года. Встали на участках дома. По весне, когда цвели яблони, вишни, слива, голова кружилась от крепкого запаха. А сирень, а черёмуха! Чуть позже – жасмин. Прав оказался Николай: поначалу лесная земля, любовно вскопанная (не было тогда у нас ни мини-тракторов, ни электрокультиваторов, только лопаты и грабли) дала щедрые урожаи.
В те годы по чьей-то непонятной глупости 9-е Мая, День Победы, не был праздником. Оставался рабочим днём. Конечно, проходили непременные торжественные собрания, газеты помещали соответствующие передовицы, но ни парада, ни народных гуляний не было. Поклонная гора была просто косогором там, где Кутузовский проспект переходил в Калужское шоссе, и не горел Вечный Огонь в Александровском саду. А народ всё равно праздновал. Накрывали столы, поздравляли фронтовиков. Их ещё много было, работали. Подарки им дарили. Не казённые. Свои, от души. Хоть бутылку, хоть цветы из своего сада. И шумели застолья.
В наших садах ветеранов было много. Посчитали – больше половины участков. В праздничное воскресенье из каждого двора – музыка. И пение, разумеется. Берущие за душу песни военных лет. Наша семья не была исключением. Приехали друзья отца. Поставили стол под яблоней. Выпили, разумеется. Начались рассказы. Удивительно, но страшных не было. Все вспоминали смешное. А ведь такого насмотрелись за эти ужасные четыре года.
Вечером я пошёл проводить гостей на станцию. Народу полно, шум, гам. Но все весёлые, и отошедший от платформы поезд пел. Каждый своё, но душевно. И никто никого переорать не пробовал. Постоял на опустевшей платформе, поплёлся домой. Завтра - лекции, лабораторки. Придётся на рассвете бежать на электричку. А пока надо помочь родителям прибраться.
Наша улица пуста. Только дядя Николай медленно прогуливается. У него сегодня гостили старые друзья «из органов». Заглушая всех соседей, орали: «О Сталине мудром, родном и любимом прекрасную песню слагает народ», и «Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин, и первый маршал в бой нас поведёт», и много ещё такого. А сейчас - тишина. Принял он на грудь прилично. На своём участке стоит Василий Васильевич. Облокотился о невысокий штакетник, правый бок поглаживает.
- Здорово, Вася! С праздником ещё раз! Ты чего это за бок держишься?
- Болит, зараза. Как будто кошка нутро когтями царапает.
- Это ты, небось, нашей зеленогорской водки выпил. Которую из опилок гонят.
- Да и без водки, считай, тоже прихватывает.
- Слушай, а тебе немцы, часом, не снятся?
- А с какого рожна мне немцы сниться должны? Я, Никола, их, считай, и не видал почти. Всю войну в сапёрах. Больше мосты наводил. Бомбили, конечно, это да. А вот так живьём и не сталкивался. Чего, считай, хватало - в воде настоялся, в холодной. Почки, видать, застудил. Теперь болят, проклятые.
- Не снятся, значит, немцы. Ну, ну.
И поплёлся домой. Дядя Вася тоже двинулся к крыльцу. Видно было, что идти ему тяжело.
Когда через год в апреле мы копали огород, приводили в порядок свои сады, Василий Васильевич сидел важно на скамеечке у дома, командовал женой и сыновьями. Исхудал страшно, не узнать. Тётя Маша, суровая худощавая женщина, забежала к нам по каким-то делам, шепнула маме:
- Рак. Зимой почку отняли, но метастазы, доктор сказал, везде у него. Мы не хотели его сюда везти. Настоял. Говорит: «Хоть одним глазком на свой сад погляжу, тогда
Плачет. Мама пробует утешить. Бесполезно.
На следующее утро просыпаемся от громких голосов. Сыновья, Витя и Володя, подняли отца, несут в дом. Тётя Маша цепляется за мужа, пытается его обнять. Её отталкивают:
- Не мешай!
Потом рассказали: ночью отец вышел из дома, они думали – в уборную. А он, почему-то пошёл к калитке, не дошёл, упал. Так его и нашли, лежащего у входа на участок. На лице застыла гримаса ужаса, как будто он убегал от чего-то страшного.
Приехала из райцентра «скорая», констатировала смерть. Потом пришёл участковый, подписывал какие-то бумаги. Покойного увезли в райцентр на вскрытие. Сыновья съездили в сельсовет, получили разрешение похоронить отца на местном кладбище. Здесь похороны проще, дешевле, чем в Москве. Кладбище маленькое, неогороженное, на пологом склоне невысокого холма. Вспомнили, как гуляя по окрестностям, дядя Вася говорил, глядя на Ермолаевское кладбище и церквушку рядом:
- Вот где лежать хорошо.
Теперь сбылось хотя бы одно его желание.
Церковь стояла заколоченная, с выбитыми стёклами. Зато место, где Василию Васильевичу выпало спать вечным сном, на удивление живописное. Граница кладбища. В нескольких метрах – сосновый бор. Дальше – берёзы, ели, орешник, ручей, озерцо. Узенькая тропинка огибает кладбище и уходит в лес, в грибные и ягодные места.
Над раскрытой могилой несколько человек, соседей и сослуживцев, сказали слова прощания. Старенькая бабушка с нашей улицы бормотала молитвы. Потом, как водится, пошли помянуть.
Поздно вечером, когда все уже давно разошлись, я пошёл запереть калитку. Через улицу, на фоне забора дяди Васиного участка, маячила светлая фигура. Мне стало не по себе. Включил фонарик. Фигура ругнулась матерно, потом сказала:
- А, это ты. Напугал. Я думал, Василий пришёл.
- Ты чего, Николай Алексеич. Все же разошлись уже, разъехались. А Василий Васильевич...
- Это точно. Разошлись. Улеглись. Кто - на перину, а кто - в землю. Эх, молодой! Виноват я перед Васей. Такую подлянку учинил. Помнишь, четыре года назад я с ним участками поменялся. Знаешь, почему? Говори, знаешь?
Орёт, МГБ-шная закваска. Но тут не допрос, и Ермолаевка – не Суханово . Молчу. Сам заговорит. Только в толк не возьму, в чём здесь фишка.
- Тут в сорок первом немецкая батарея стояла. Четыре пушки. В ряд. Немцы всегда вот так, по верёвочке. Аккуратные, сволочи. Одна огневая позиция была на вашем участке, другие – левее, как раз вдоль нынешней улицы. Потом наши ИЛы налетели, разутюжили фрицев. Убитых похоронная команда закопала аккурат вот на этом участке, на Васькином. Бугорок какой-никакой насыпали, крест поставили берёзовый. Кто уцелел – в тыл отвели. Пушки оттащили. Они своих берегли, не то, что наш Жуков.
Николай заматерился художественно, дёрнул из бокового кармана бутылку.
- Будешь? Нет? Хрен с тобой, мне больше достанется. Я ведь как раз в этих местах воевал, только южнее малость. Меня с рацией забросили за линию фронта, отследить ихнее передвижение по шоссе. Это отсюда девять килОметров. Три дня в снегу лежал. Считал, передавал. Как батареи не экономил, на четвёртый день скис мой «Северок» . Пошёл обратно. Руки на хрен отморозил.
Он сунул мне под нос руки. В темноте не разберёшь, но я ещё раньше видел на них большие сизо-розовые пятна – следы старых обморожений.
- А потом что?
- Что потом? Суп с котом. Говорят: ты себя, конечно, геройски вёл, и донесения ценные, но только раз ты побывал на оккупированной территории, то веры тебе нет. Пойдёшь в конвойные войска служить. Даже медальки грёбаной не навесили.
- Так у вас и ЗБЗ , и Красная Звезда.
- А это я уже в сорок четвёртом, когда на фронт попал. Начальник лагеря так и сказал: заколебал ты меня своими рапортами. На, иди, получай литер, паёк и катись в действующую армию. Убьют тебя там, на хрен, на второй день. Будешь помирать – попомнишь мои слова.
- Ну, и как?
- Как? Хренак! Служил в Смерше, потом ловил по лесам литовцев да хохлов. Эти ещё хуже фрицев, гадом буду. А «За оборону Москвы» получил только в прошлом году. Сволочи. Лучше бы денег подбросили.
Тут он как будто вспомнил что-то важное. Оглянулся. Ткнул пальцем в сторону соседского дома.
- Когда участки смотрели, я увидел этот бугор. И крест берёзовый. Видно, была раньше табличка и каска, как у фрицев полагалось, но теперь уже хрен найдёшь. Я скорей крест выдернул, забросил подальше, на вторую линию. Думал, срою холмик. Хрена! Его не спрячешь. Сразу заметят. А место проклятое. Не стоит здесь селиться. Вот, поменялся с Васькой, а видишь, как оно повернулось. Хер его знает, что он там увидел, но точно, проклятое место. Эх, сволочь я последняя! А сказать кому ещё – боюсь. И ты, сопляк, трепаться не вздумай! Убью на хер! Глаз на жопу натяну!
Бывший разведчик всё говорил и говорил. Матом. Лучше не повторять. Преодолевая страх и отвращение, с трудом дотащил его до дома, прямо в сапогах уложил на веранде на продавленный диванчик. Он тут же захрапел. А я опрометью побежал домой. Противно мне было, и очень, очень страшно.

Грабёж

Я задумал строить новый дом. В старом, который мы строили ещё с отцом, разросшееся семейство уже не помещалось. Когда копал траншею под ленточный фундамент, разминал каждый комок: вдруг найду чего? Ничего не нашёл. Рыжая глина. Так что дом строил с лёгким сердцем.
Отпуск мой уже подходил к концу, фундамент, укрытый рубероидом, отдыхал до следующего лета, ждал, когда начну класть стены. И у меня - передышка. Вот тогда нагрянула ко мне внезапно целая компания – наше правление.
- Тут на тебя жалоба пришла. Дорогу разворотил, шумишь, отдыхать не даёшь трудящимся.
- Виноват. Расстреливайте. Только в лес подальше отконвоируйте. Тут всё-таки, дети смотрят.
- Тебе смехи, а нам реагировать нужно.
- Реагируйте. Для этого и выбирали. Только сами посудите: копал лопатой штыковой, раствор месил в старом корыте, арматуру вязал вручную. Две машины пригнал: гравий и песок. Вон, остатками гравия колдобины засыпал на улице. Всё сам. Правда, ещё сын помогал.
- Да видим, не слепые. Слушай, пойдём с нами, поговорим с Марьей Петровной по-хорошему. Пусть заберёт свою писанину. Тут ещё одна от неё бумага – от соседских деревьев тени много, огурцы грустят. Требует, чтобы срубили на фиг. Вот ведь была баба, как баба, а как помер Василий...
Он не договорил. И так всё ясно. Постучались вежливо в калитку, зашли. На наше счастье – оба сына ещё не уехали.
Старший Виктор, высокий, богатырского сложения мрачноватый мужик был водителем большегрузной фуры. Жену Марусю выбрал себе под стать: из тех, кто «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт». Младший Володя разительно от него отличался. Он кончил филфак МГУ, работал в каком-то издательстве. Вечно улыбающийся, общительный, хрупкий блондинчик. Интеллигентная жена, такая типичная девочка из хорошей семьи, две дочки, замученные французским языком и хореографией.
Братья забрали у нас мамашины заявления, прочли, посмеялись, порвали, затолкали в печку.
- Всё, отцы-командиры. Нет бумаги – нет проблем! Мы сами маме объясним, что негоже с соседями ссориться.
- Ты, мама, сама посуди: случится что – у кого помощи просить?
Это уже второй сын, Володя. А тёте Маше неймётся.
- Вот раз уже вы все здесь собрались, объясните им: можно вот так уехать, и мать тут одну бросить? Страшно ведь. Вдруг ночью плохо станет или залезет кто?
Мы молчим. Виктор выходит. Через минуту возвращается. В руках новенький белый ещё черенок от лопаты.
- Вот, мама, держи! Против такого оружия приёмов нет. Если полезет кто, ты его этим дрыном, да по тыкве. А потом зови соседей на расправу.
- Ты бы ещё лом принёс!
Тут я не удержался:
- А что? Против лома – нет приёма, если нет второго лома. А загадку знаете: в одно ухо влетело – в другое вылетело. Это что?
Витя хохочет так, что на всей улице слышно.
- Лом, конечно.
Володя напоминает:
- Сердце если – вон пузырёк на подоконнике, накапаешь капель пятнадцать – двадцать. Если что серьёзное – доктор наш, Раиса Георгиевна, в третьем доме. Зови, не стесняйся. Соседей буди.
Наш председатель добавил:
- Да, у нас теперь с ней договор на всё лето. На пенсию ушла, хоть подработает какую копейку. У неё и аптечка есть. И ключ от водокачки, где телефон. (О сотовой связи тогда можно было прочесть только в фантастических романах). Теперь, Марья Петровна, понимаешь, что с соседями ссориться негоже.
- Вот, нашли, на что наши взносы тратить! Доктора им подавай! Телефон ставь! Вот не буду платить, и всё! Попробовали бы вы на мою пенсию покрутиться!
В разнос пошла тётка. С таким голосищем только на парусном флоте служить или стропальщиком на стройке работать. Правление наше уходит от греха подальше. Я прячусь в доме. Сыновья садятся в свои машины. Пошумев ещё пару минут, Марья Петровна умолкает. Наступает долгожданная тишина.
Конец августа – волшебное время. Темнеет рано, улицы освещены очень экономно, зато какое небо! Знаменитое августовское небо. Сегодня, как по заказу, на небе ни облачка. Можно посидеть на ступеньках крыльца, расслабиться, в небо посмотреть.
Сижу, запрокинув голову, ищу знакомые очертания созвездий. Луна ещё не взошла, ничто не мешает. На разноцветные топовые огни самолётов можно внимания не обращать. Зато звёзд! Сразу Ломоносов вспоминается:
Открылась бездна, звёзд полна.
Звездам числа нет, бездне – дна.
А старик Хайям написал когда-то:
Как страшно звёздной ночью! Сам не свой
Глядишь, затерян в бездне мировой.
А звёзды в буйном головокруженьи
Уходят мимо, в вечность по кривой.
Мне не страшно. Страшно будет потом, и вскоре, но я этого ещё не знаю.
Сначала, конечно, как в армии учили: находим Большую Медведицу, проводим воображаемую прямую через крайние звёзды ковша, отсчитываем одиннадцать интервалов, и вот она – Полярная звезда. Самый надёжный ориентир, показывающий, где тут у нас Север. Теперь можно поискать другие созвездия. В августе ближе к горизонту появляется Орион, находим три яркие звезды его пояса. В этот момент среди неподвижных звёзд появляется быстро ползущая по небосводу яркая оранжевая звезда. Спутник! Судя по направлению и яркости свечения – крупный, тяжёлый. Не корабль, это я точно знаю, значит, один из многочисленных «Космосов» или спутник связи «Орбита». Работают. И летят в правильном направлении. Ищу пресловутого «Чёрного принца» - неизвестно чей спутник, летящий в направлении, противоположном траекториям рукотворных земных спутников. «Чёрный принц» - одна из легенд инженерного фольклора, про которого все говорят, но которого никто из рассказчиков не видел. Так же, как и артефакты на Луне, и тому подобные чудеса Вселенной. Не нахожу принца. Ну, и бог с ним. НЛО сегодня тоже нет почему-то. Выходной у них, что ли? Зато много, очень много метеоров. Август. Орбита Земли пересекает пути многочисленных метеорных потоков: Персеиды, Леониды. Вспоминать дальше лень. И загадывать желание, пока летит звезда, тоже. Налюбовавшись, умиротворённый, иду в дом к жене. Тихо в посёлке. Даже собаки примолкли.
Ночью просыпаемся от страшного вопля. Сперва не понимаем, что это. Звук больше всего напоминал сирену воздушной тревоги или заводской гудок высокого тона – я ещё помню эти звуки моего детства. Выскакиваю на крыльцо. Точно, вопли несутся с участка через улицу. Марья Петровна? Не узнаю, не её голос.
Сначала я просто испугался. Вопли из соседского дома уже разбудили улицу. Загорелся свет в нескольких домах, появились на улице полуодетые люди, мужики в основном. Потоптались на месте, пошли в нашу сторону. Что ж, страхи – страхами, а надо и мне идти. Тем более – источник крика точно рядом. Беру в тамбуре фонарь, монтировку. Бегу. Калитка заперта. Кричит кто-то в доме. Подбегают другие соседи. Кто с чем. Ломики, черенки от лопат, штакетины. Готовы к рукопашной. Лезем через забор. Дверь в дом заперта, одно из окон открыто. Подбегаем, я свечу фонарём. У окна стоит тётя Маша и орёт. Не переводя дыхания, орёт, как океанский пароход в тумане.
Соседи подсаживают меня на подоконник. Прыгаю в комнату. Кто-то из мужиков следом. В доме темно. Отыскиваю выключатель. Тётя Маша продолжает орать. В руках тот самый Витькин черенок от лопаты. Влезший вместе со мной сосед Владик отпирает входную дверь. Комната наполняется людьми. В дверях уже стоит Раиса Георгиевна со своим докторским чемоданчиком. Осматриваемся. Вот это да! На полу у тёти Машиных ног лежит человек. Ничком, лица не видно. Хозяйку укладывают на кровать, с трудом разжимают руку, держащую черенок. Тётя Маша уже не орёт, только подвывает. Прямо как моя собака, та во время сильной грозы лежит под кроватью, скулит, а кошка Алиска её успокаивает, устроившись рядом. Наша докторша щупает пульс, потом резко хлопает по одной щеке, по другой.
- Всё, всё, порядок! Успокойся! Дайте ей воды.
Мы, тем временем, переворачиваем тело на полу. Перевернули, отпрянули. Вместо лица – жуткая какая-то морда. Чудовище. Нас расталкивает доктор, приседает на корточки рядом с чудовищем, резко сдёргивает его морду, швыряет на пол.
- Дебил!
Теперь мы видим, что напугавшая нас личина – детская карнавальная маска из папье-маше. Поросёнок Хрюша, любимец детишек, звезда передачи «Спокойной ночи, малыши!» Обычно добрая, приветливая Раиса Георгиевна в эти минуты преображается. Она, наверное, когда-то была такой на войне, в медсанбате.
- Все лишние – вон из комнаты! Ты, ты и ты – остаётесь. Верочка – побудь ночь с Машей. Накапай ей валерьянки. Капель двадцать. Судороги начнутся – сразу зови!
Прощупывает голову ночного разбойника. Долго и тщательно. Наконец говорит:
- Похоже, череп цел. Или трещинка незначительная. Пульс, дыхание - нормальные. А в себя не приходит. Придётся скорую вызывать, в Зеленодольск везти. Там свой нейрохирург. Рентген сделают и всё, что полагается. Чёрт его знает, вдруг кровоизлияние внутреннее.
Поднимается с пола. Председатель наш наклоняется, смотрит.
- Глаз открыл. Цела башка. Завтра участковый придёт, всё оформим, как полагается. Ты смотри, опять закрыл. Эй, Колян! Живой, бандюга?
Бандюга стонет, щупает свою бедную голову, садится. Да это же наш сосед! Его участок - в конце улицы. Спокойный такой парень. Непьющий. Жена, дочка маленькая. Работает монтажником на радиозаводе. Усаживаем злодея на стул. Раиса Георгиевна светит ему фонариком в глаза, заставляет сжимать и разжимать кулаки, тыкать пальцами в кончик носа, царапает булавкой грудь и спину. Он послушно всё выполняет.
- Похоже, ты, Николай, дёшево отделался. Реакции все в норме. Но всё равно, в больницу надо. Завтра к врачу поезжай в Зеленодольск. И сразу в травмопункт, там всё расскажешь. С такими вещами не шутят.
- Да я, вроде...
- Ничего не вроде. По башке ты хорошо получил. Если сейчас врач не посмотрит, потом поздно будет.
- Помру, что ли?
- Помереть не помрёшь, а дурачком припадочным можешь на всю жизнь остаться.
- Да он у нас и так дурачок, только что не припадочный.
Оклемавшаяся тётя Маша тем временем рассказывает:
- Нервенная я какая-то стала. Вот ночь никак уснуть не могла. Душно мне. Открыла окошко, легла, всё в окно смотрю. А там вдруг эта харя страшная...
Она не договаривает, начинает опять подвывать. Верочка поит её водой, и мы слышим, как стучат зубы о край стакана. Председатель советует:
- Водки выпей, Петровна. Полегчает. Найдётся у тебя?
- Не сметь! Нельзя ей сейчас. Чего удумал! Не война!
Медик наш – женщина серьёзная. От водочки я бы и сам не отказался. Но не война, она правильно говорит.
- Ты спокойно говори. Выговоришься – легче станет.
- А чего тут говорить. Сама не помню, как схватила дрын, да хрясь его по башке. Он и не пикнул. Потом соседей позвала.
- Да уж, позвала. Наверное, даже на станции слышно было. Так ты, Колян, чего к порядочной женщине полез? Жены тебе мало?
- Ах ты, охальник! Чего зенки вылупил, бесстыжие? Мало получил?
Марья Петровна поднимается с кровати. Я на всякий случай убираю подальше её страшное оружие.
- Да вы что, с ума съехали? Я давеча посмотрел, «Спидола» у них стоит. Спрашиваю у Марь Петровны: « Чего молчит? Не играет». Она говорит: « Не твоё, значит, собачье дело». Ну, я и подумал: возьму приёмник, починю, приятное ей сделаю.
- Приятное бабам не приёмниками делают.
Председатель ржёт, тётя Маша разражается длинной ругательной фразой, потом заявляет:
- А вы, мужики, чем языками трепать, лучше бы ему рыло начистили, как следует. Чтоб знал, как воровать.
Докторша встаёт.
- Постыдились бы! Пожилые люди, а ведёте себя, как шпана в подворотне. Всё! Я пошла.
Председатель:
- Бить не будем. Только завтра весь завод узнает, как ты на своём садовом участке продовольственную программу выполняешь.
- Точно. Он и на заводе всю дорогу норовит спереть, что плохо лежит.
Один из соседей декламирует:
- Ты здесь хозяин, а не гость. Тащи с завода каждый гвоздь!
Бедный Колян чуть не плачет.
- Мужики! Товарищи!
- Тамбовский волк тебе товарищ!
- Люди! Ну, по-хорошему прошу. На заводе не говорите! Лучше, правда, бейте, как хотите. В заводе узнают, прохода мне не будет. Хоть вешайся.
Заплакал. Несчастный дурак. И что же вы думаете? Разжалобил народ. Нехотя, но пообещали на заводе не рассказывать. Правда, удержаться было трудно. Вскоре весь завод узнал, как лез бесстыжий Колян в окошко к бедной вдове, как напялил для конспирации маску поросёнка Хрюши, украденную у собственной дочки, и как был жестоко бит целомудренной хозяйкой. Об истинной цели ночного визита – стареньком радиоприёмнике «Спидола» – как-то забыли. И так было над чем позубоскалить.
Колька терпел – терпел, но не долго. Уволился. И участок свой вскоре продал, или обменял. Во всяком случае, через год на его земле хозяйничал новый садовод.

Чёрный пёс

Соседи ещё отсыпались после треволнений прошедшей ночи, как на злосчастном участке Марьи Петровны опять поднялся шум. Приехали сыновья. И если Володя был не склонен превратить ночное происшествие в трагедию, зла на бедного Коляна не держал и сыпал шуточками, то Виктор воспринял вчерашний скандал более, чем всерьёз. Матери приказал собираться и быстро. Сказал, что отвезёт её на их городскую квартиру, а потом пусть сама выбирает, где жить: одной в Москве или до осени на выбор – у него или у Володи на их фазендах.
- Сюда не вернёшься! И не спорь. Я знаю, что говорю. Нельзя тебе здесь оставаться.
- Кольку-дурака,что ли, испугался?
- Не в Кольке дело. И нечего ля-ля разводить. Собирай шмотки и садись в машину. Давай-давай, не задерживай. Мне завтра в рейс.
Володя добавил:
- Лучше сразу к нам. Наталья рада будет и девчонки. Витька прав. Негоже тебе здесь оставаться. Сидишь, как сыч в дупле.
И Марья Петровна сдалась. Зная её характер, ни за что не поверил бы, если бы своими ушами не слышал этот разговор. Живём тесно, друг от друга на виду, секретничать сложно. Уехали. Неделя прошла без происшествий.
Ранняя осень – самое грибное время. Места знаем, погода благоприятствует. На следующие выходные приехали друзья. Спозаранку наша шумная компания отправилась в лес. Счастливая наша собачка, ошалев от лесных запахов, рыщет то справа, то слева от тропы. По дороге встретили соседей, их участок как раз граничит со злосчастным участком Марьи Петровны. Евгений Иванович, художник, пожилой уже человек, с тронутой сединой роскошной чёрной бородищей. Рядом жена Валя. Тихая, скромная. Оба с корзинами.
- Здорово, народ честной!
- Был честной, да позапрошлой весной. Слушай, Михалыч, мы, уж не обижайся, за тобой пойдём. Ты ведь у нас все места грибные знаешь.
- Размечтались. Вот заведу вас в болото, как Иван Сусанин.
- Ну, ты видно забыл, как в те времена поступали с экскурсоводами.
- Пошли. Все поганки и мухоморы - ваши. Остальное – по обстоятельствам.
Не успели соседи достойно ответить, как собаченция моя вдруг залаяла тревожно, подбежала к хозяевам. Потом бросилась куда-то в сторону. Ведёт, дорогу показывает, только непонятно, куда. Когда она лаять перестала, услышал другой лай. Далеко. Еле слышно. Похоже, беда какая-то случилась. Свернули всей компанией с тропы. Собака ведёт уверенно. Бежит впереди, потом возвращается к нам, подгоняет. Что за чёрт? Минут через пятнадцать лай стал отчётливым. И вой. Продрались сквозь густой подлесок, вышли на поляну. На дальнем конце - низинка, за ней - холмик. Густой подлесок. Пятно какое-то чёрное мельтешит. Господи! Да это пёс! Здоровенный. Мечется на привязи, лает, воет. Шерри наша рыжая вертится рядом, потом к нам мчится, потом опять к несчастному.
Чёрный без пятнышка кобель, похожий на чёрного терьера или ризеншнауцера, привязан к дереву. Стальная цепочка, не порвёшь, не перекусишь. На ошейнике рядом с карабином цепочки – обрывок толстой верёвки. Земля вокруг истоптана, изодрана когтями. Когда подошли вплотную, перестал метаться. Стоит, подставляет ошейник. Умный. Я отстегнул карабин. Черныш на шею бросился, облизал всего. А язык сухой – сухой. По всему видно – оголодал бедняга и помирает от жажды. Ну, мы ребята опытные, без хорошей фляги в лес не ходим. И пакет нашёлся не дырявый. Найдёныш всю флягу вылакал в момент. Угостили бутербродами. Первые проглотил, не жуя. Потом жрал уже аккуратно, с достоинством, показывая, что он не дворняга какая-нибудь, а благородный отпрыск древнего рода ризеншнауцеров. Наевшись, побежал подальше от этого страшного места. Стал на опушке, взлаивает, скулит.
Ну, ясно. Натерпелась, бедная псина. Оставили наших соседей доедать не сожранные псом бутерброды и выпивать по маленькой, празднуя его чудесное спасение. А пёс уверенно повёл нас, то прямиком по зарослям, то по каким-то еле заметным тропкам и, в конце концов, вывел на дорогу. Подождал запыхавшихся новых хозяев и бодро затрусил по дороге. Похоже, эти места знал он неплохо. Я – нет. Меня-то никто не тащил в чащу, никто не привязывал там на верную смерть. Зато я умею ориентироваться по солнцу и по лесным приметам и знаю, что идём мы сейчас на север. Значит, железная дорога близко, а наша станция – так совсем рядом.
Всё верно: привёл нас пёс прямо на край посёлка, сел на хвост, как бы спрашивает, теперь куда? Известно, куда: домой, знакомиться с новой семьёй.
Семья его приняла. Злющая наша кошка Алиска сначала выгнула спину и зашипела злобно, но потом милостиво пропустила во двор. Живи, мол, брюнет, только помни, кто здесь главный. А я снял с найдёныша ошейник. Дорогой, хорошей кожи с заклёпками и пеналом. Пенал пуст, на ошейнике дырочки от снятой регистрационной бляхи и написано «Джесси». Проверил. Откликается. Вообще, ведёт себя, как воспитанная городская собака. Ухаживает вежливо за нашей красавицей. И считает её главной. Нашла ведь его. Спасла. Такое порядочный пёс век будет помнить. Забавный такой: чуть что – лапу даёт, в глаза заглядывает и кладёт на колени чёрную мохнатую морду с густыми бровями. Поминутно бегает к миске-поилке, проверяет: есть ли вода. И заодно лизнёт пустую миску-кормушку. Намекает, что неплохо бы и перекусить. Понятно – настрадался, бедняга, наголодался. Теперь приходится через день варить огромную кастрюлю мясного бульона, заправлять его перловкой. Благо, в нашем магазинчике вечно продают так называемое «мясо», неаппетитные кости, один вид которых убедил бы самого закоренелого хищника стать вегетарианцем. К счастью, наши собаки и кошка так не считают.
Прошла неделя. Джесси пообвыкся, познакомился со всеми соседями, подружился с их собаками, но когда кто-либо приходил ко мне, гулко лаял и гостей на участок не пускал. Ждал команды. Обученный, воспитанный. Гулять соглашался только на улице. Окружающий нас лес внушал ему ужас. При любой попытке взять его с собой в лес на прогулку, ложился ничком на землю, и сдвинуть его с места ещё никому не удавалось.

Страх

Время шло. Тётя Маша всё не решалась продать свой участок, хотя все ей советовали. Ухаживала за садом, огородом, старалась содержать дом в порядке. Сыновья помогали. Но оставаться ночевать не позволяли. И, как ни странно, она стала им подчиняться. Со смертью хозяина как бы ушла неизвестно куда душа его дома, сада, цветников. Дом ветшал, участок зарастал сорняками, старенький «Москвич» ржавел в сарае. У сыновей своя жизнь, свои семьи. Они всё чаще говорили маме:
- Продавай участок, перебирайся к нам, на выбор к кому. Внуков понянчишь. Нам ведь тоже не разорваться. Свои дачи есть, и свои машины.
Дали объявления, известили всех знакомых. Стали, наконец, приезжать покупатели. Походят, посмотрят, приценятся – хозяйка продешевить боится. Тогда гости говорят: «Дорого». И уезжают.
В конце августа приехала к нам на выходные подруга нашей дочери. Леночка. Девушка самостоятельная, небедная. Свои «Жигули» «шестёрка», своя хорошая квартира в престижном районе. Загнала машину к нам на участок. Познакомила со своим женихом Костей, спокойным симпатичным парнем. Сели обедать, потом гости отправились к тёте Маше, смотреть участок, торговаться. Сад понравился. Сказали: «Договоримся». И ушли к нам ночевать. Осень скоро, темнеет рано, а я к тому времени дом кирпичный построил с гостевыми комнатами в мансарде. Тепло, уютно.
Гости и хозяева уснули, а я всё ворочался. Рассказать возможным покупателям о страшной тайне соседнего участка или смолчать? Расскажу – они, скорее всего, откажутся от выгодной покупки. А вдруг вся эта история – пьяный бред нашего Сергея Иваныча? Спрашивать не у кого. Все уже в могилах: и наши, и немцы. Спокойно можно наплевать и забыть. А если, правда? И я её скрою? Как мне потом друзьям и соседям в глаза смотреть?
Так ничего не решив, часов в пять утра я вышел на крыльцо, поёжился от предутреннего холода. Машинально поглядел на стоящий у забора автомобиль, и вздрогнул. Там человек! Кто – не разглядеть в предрассветном сумраке. Нашарил в тамбуре аккумуляторный фонарь. Направил луч на лобовое стекло. Скорчился кто-то на переднем сидении. Знакомый пёстрый халат, но это не дочка. Волосы не её, длинные, белокурые. Ленка!
Подбежал к машине, пытаюсь открыть. Двери заблокированы. Стучу, кричу. Не реагирует. Господи, неужели убили? На шум сбежались все. Жена, дочь, сын. Костя наконец-то разблокировал двери. Вытаскиваем гостью. Слава богу, жива! И цела – невредима. Глубокий обморок. Нашатырь, холодная вода. Приходит в себя. Первые слова:
- Костя, увези меня отсюда! Скорее! Неси вещи, в машине оденусь.
И заползает назад в автомобиль, ноги её не держат. Полуодетый Костя швыряет в машину распотрошённые сумки, скомканную одежду.
- Костя, ты хоть запах отбей. Пожуй чего.
За ужином мы неслабо выпили, а на шоссе у нас пост ГАИ. Но Костя только рукой махнул. Мелькнули за поворотом красные огни стоп-сигналов. Всё! Больше Лена с Костей в нашу Ермолаевку - ни ногой. Finita la komedia. А я остался наедине со своей страшной тайной.
Что же, всё-таки, происходит у нас на участке? Каких жутких гостей встретил перед смертью Василий Васильевич? Кто так напугал Лену? И почему мы, те, кто живёт здесь уже не первый год, ни разу ничего не видели?
На следующий день дочка звонит Лене. Та в слезах. Ушёл Костя. Без объяснений. Просто собрал вещи, вызвал такси. Старался в глаза не смотреть. Не поцеловал, не притронулся. Сказал: «Прощай». Как покойнице. Дочка осторожно спрашивает о ночном приключении. Лена бросает трубку. На следующие звонки не отвечает.
Странную эту ситуацию с женой обсуждать не спешу. Не хочу зря травмировать. Вот когда узнаем что-нибудь определённое, тогда, конечно, решать надо вместе. Только пока неизвестно, что решать.
У меня есть друг. Священник. Немного моложе меня. Он крестил меня и жену, он нас и обвенчал. Умный, спокойный человек. Поехал к нему в церковь. Отстоял обедню, пошёл к исповеди. Отец Борис выслушал внимательно, велел остаться после службы. Пошли к нему в его крошечный кабинетик. Я повторил рассказ, уже подробно. Батюшка объяснил, что православная церковь не верит в привидения, вампиров и тому подобную нечисть. А в народе, тем не менее, существует стойкое суеверие: неотпетые, не похороненные люди выходят по ночам из могил, вернее, тех мест, где лежат их останки, принимают человеческий облик, блуждают. Горе тому, кто их увидит. На мой вопрос:
- Что же делать?
Твёрдо ответил:
- Молиться. Тексты я тебе сейчас дам. Давай съездим к тебе на дачу, я освящу дом и окрестности. А призраки? Они - в наших душах. И это пострашнее всяких жутких сказок или фильмов-ужастиков.
Уходил я из храма с лёгким сердцем. Умеет отец Борис успокоить мятущуюся душу. Но что-же всё-таки твориться у нас в Ермолаевке?
Вспомнил, что сын одного из моих друзей, молодой инженер крупного НИИ, командует поисковым отрядом «Орлёнок». Ребята ездят по местам былых боёв, поднимают из земли ржавую технику, оружие, разыскивают непохороненных наших бойцов, предают земле с воинскими почестями. Иногда даже удаётся установить фамилию, звание, место службы. Попадаются и немцы. Их тоже не бросают, хоронят, ставят крест. Договорился о встрече. Сидим в его институте в комнате для переговоров. Кто знает – это до проходной. Обеденный перерыв. Андрей, крепкий парень лет тридцати, рассказывает:
- Насчёт призраков – правда. Сам видел, и многие из наших. В «копачи» идут только люди с крепкими нервами. Вот, недавно в Белоруссии копали старые окопы. Вечером сидят мои ребята у костра. Чай. Я встал, отошёл в сторонку, в кустики. Приспичило. Только штаны расстегнул, гляжу на просеке, которая передо мной, идут несколько человек. Небо слабо так светится у них за спиной, видны только силуэты. Рослые мужики в касках и плащ-палатках. Когда подошли поближе, увидел: каски немецкие. У меня коленки подогнулись. Хочу бежать – не получается. Ужас! А мертвяки всё ближе. Где-то, не доходя метров пятидесяти, силуэты стали колебаться и растворились в воздухе. А я - дёру к своим. Сел поближе к огню, молчу. Трясёт всего.
- Почему ужас такой?
- Спроси чего полегче. Да это что! В прошлом году в Ленинградской области был у меня в группе молодой парнишка. Для него это первый выезд «на землю». Однажды вечером отошёл по нужде от костра, показалось неудобно, отошёл ещё. Сделал свои дела, огляделся. Костёр. Ну, и пошёл на огонёк. Подходит, присаживается на брёвнышко. Глядит – сидят вокруг костра наши солдаты в форме сорок первого года. На него – ноль внимания. Видно, что говорят между собой, а он ни одного звука не слышит. Вскочил, и бежать. Не разбирая дороги. Хорошо, наши спохватились, что мальчик что-то очень уж долго писает. Стали его звать, орать, махать фонарями. Нашли. Он, бедняга, когда вышел к своим, первым делом залез в палатку, нырнул в спальник, и так и лежал до рассвета, спрятав голову. Утром взял свой рюкзачок и ходу на станцию. Больше не копает, а от моих ребят прячется, старается не общаться.
Помолчали. Вдруг Андрей встрепенулся.
- Постойте! Вы говорите: был могильный бугорок и крест берёзовый. Значит, хоронили свои. Чин чинарём. Ротный или там батарейный командир речь короткую сказал, военный капеллан или пастор – были такие у немцев - прочёл нужную молитву. Засыпали. Наши в ту страшную зиму не то, что немцев, своих не хоронили. Закопают в снег и амба. А если похоронили, хоть наспех, хоть как – привидения бродить не будут. Точно, могила немецкая?
- Сосед говорил – точно. А он фронтовик, в разведке служил.
- Наших в Подмосковье всех по весне собрали, свезли к райцентрам, похоронили с почестями. Для этого специально колхозников местных мобилизовали.
- А немцев?
- Закопали во рвах, поставили кресты. Теперь там несколько военных захоронений. Из Германии родня приезжает. Чисто, и обелиски скромненькие. Эти тоже бродить не будут. Да, тёмная какая-то история.
Ну, вот. Приплыли, называется. После рассказов дяди Серёжи «особиста», историй, рассказанных поисковиком Андреем, после жуткого и, главное, совершенно непонятного происшествия с Леной приходит уверенность, что поселились мы в очень нехорошем месте, где можно ждать чего угодно, непонятно, чего, но, безусловно, чего-то страшного. И пока я ещё не могу конкретно представить, чего ждать, где и когда. От веры в Бога меня долго и старательно отучали школа, пионерия, комсомол, потом институт. В нечистую силу не верил. Про аномальные явления читал, конечно, хихикал. А сейчас столкнулся с чем-то непонятным и страшным и оказался безоружным.

Беда

Однажды под вечер мы услышали сначала дружный лай наших собачек, а потом голос Евгения Иваныча:
- Эй, Михалыч! Выйди на минутку. Дело есть.
- Да ты заходи, Евгений Иваныч!
- Лучше вон на брёвнышках посидим, перекурим.
В конце улицы рядом с водокачкой сложены новые столбы - опоры линии электропередачи. Старые уже подгнивать кое-где начали, пора менять. Сосед наш долго ёрзает, садясь поудобнее, потом долго раскуривает свою знаменитую трубку. Молчит.
- Евгений Иваныч! Случилось чего?
- Слушай, Михалыч, у тебя, знаю, знакомства обширные. Ездишь много. Не доводилось находить такое?
Лезет в нагрудный карман, достаёт свёрток. Долго шуршит фольгой, потом бумагой. Протягивает мне на ладони перстень. Сильно потемневший, но видно – серебро. Массивный, мужской. Вместо печатки – череп и скрещённые кости. Чёрные. СС! Я, натурально, испугался. Мороз по коже. Вспомнил, что Николай Алексеевич «особый отдел» рассказывал, что потом в дядей Васей было, с Ленкой. Только этого нам не хватало. Отодвинулся подальше. В руки не беру.
- Могилу раскопал, сосед?
Я-то подумал про могилу на соседнем с Евгением участке дяди Василия. Не сообразил сначала, что там – пушкари, вермахт, а эти регалии – эсэсовские. Точно, на ладони у Евгения рядом с перстнем чёрная эмблема. Череп с костями. Такие на фуражках носили. Значит, какого-то там штурмфюрера сосед откопал.
- Ты как догадался? Помнишь, где Джесси твоего нашли? Вы тогда домой его повели, а мы с Валентиной остались. Перекусили, приняли по сто. Расслабились. Я смотрю, склон холмика, около которого пёс привязан был, весь разрыт. Метался, видно, бедолага, дёрн ободрал когтями. Песок осыпается. Смотрю, в песке лоскут какой-то. Поковырял, а это рукав кожаного пальто. Неужели, труп закопан? Кожа вся потрескавшаяся, значит, давно уже здесь лежит. Ну, короче, сказал Валюше, что неважно себя чувствую, голова кружится. Пошли домой. А я на следующий день взял сапёрную лопатку, нож, совочек. Отправился на раскопки. Для меня это привычное дело. Я до Строгановки, где только не работал, и землекопом на раскопки два сезона ездил. Поэтому делал всё по правилам: крафт-бумагу рядом расстелил, все находки выкладывал по порядку. Точно - труп. Кожаное пальто на нём, лохмотья формы. На черепе фуражка с наушниками. Сумка полевая, кобура с парабеллумом, бинокль на ремешке. Браунинг маленький, карманный, часы и портсигар. Крест железный, значок со свастикой. Бляха какая-то на цепочке и крест нательный. Да, ремень кожаный сохранился прилично, кинжал в ножнах.
- Документы были?
- Бумажник, но в нём всё слиплось, не разделишь. Ещё зажигалка, пфенниги какие-то по карманам. И знаешь, как на прогулку отправился гад. Кобура застёгнута, бинокль в футляре. Я осмотрелся: рядом воронка от бомбы, затянувшаяся. Он, видно, от дороги на батарею шёл или просто в лес с дороги побежал, когда наши налетели. Бомба рядом взорвалась, его песком засыпало. А место здесь высокое, вода не задерживается. Вот кожа и сохранилась. Сталь, конечно, ржавая, но можно попробовать в керосине отмочить. Я к чему тебе рассказываю? Может, есть у тебя знакомые, которые купят? У меня не нашлось. А ты рассказывал. Мне это барахло ни к чему, а если продать – какие-никакие денежки. Сосватай, а! С меня причитается. Или, может, сам купишь?
- Мне ни к чему. А труп куда дел?
- Сложил кости в его кожан, скатал, обвязал, завернул в крафт, прикопал там же, где он лежал. Место пометил. Да оно и так приметное.
Я сразу же вспомнил об Андрее из «Орлёнка». Точно, ему это интересно.
- Ладно, Евгений Иваныч. Я в понедельник в Москве буду, отпуск кончается. Поговорю там с нужным человеком. Ты мне только телефон свой городской запиши. А барахло это с собой не бери, здесь оставь. Говорят, примета плохая.
Так и разошлись. Иду, думаю: везёт мне, как утопленнику. Правда, проклятое какое-то место. А вообще чуднО. Откуда этот фриц взялся? И как это его, эсэсовца этого, убитого волки не сожрали или собаки бродячие? Одна надежда: Андрей-поисковик разберётся, опыт есть.
Наутро пошёл на станцию. Там у нас биржа бомбил - автомобилистов. Договорился с каким-то мужиком на старенькой «Волге». Говорит, Москву знает, прямо к дому привезёт. Сажусь к нему на заднее сиденье, ехать на участок, забирать семью и поклажу. Джесси в машину не идёт, упирается. Похоже, боится автомобиля. Прикрикнул, дёрнул поводок. А поводок Шеррин, тонкий, не на такую зверюгу. Потянул посильнее, Джесси рванулся, карабин оторвался. Пёс отскочил подальше, смотрит из-под своих густых бровей. Ах, так! Хлопнул дверцей, приказал: «Поехали». Джесси бежит следом. Так и гнался за машиной до самого моего участка. Потом, пока укладывались, ловили кошку (очень она не хотела в Москву после привольной жизни на даче), садились в автомобиль, пёс сидел на безопасном расстоянии. Шерри его звала, вся семья – он только поскуливал. Точно: не сядет. Очень сильно боится. Или решил дожидаться своих настоящих хозяев, ведь был у него кто-то до нас. Вылезли с женой из машины, выложили в его миску всю еду, которую могли оставить, налили воды. Хотели его обнять на прощанье, хотя бы погладить – отскакивает. Боится, что силой затащим. Что делать? Хлопнули дверцами, выехали на улицу. Я запер ворота и калитку. Черныш наш так и остался сидеть у крыльца. Конечно, пока тепло, не пропадёт. Все тайные лазейки он уже знает. А что зимой будет? Жалко его, чуть не до слёз. Успели привязаться. И Шерри наша скулит в машине. Плачет.
В Москве позвонил Андрею. Трубку мама взяла.
- Нет Андрюши. Взял отпуск, уехал. Танк какой-то откопали, поднимают.
- Когда ждать?
- Через неделю, может, дней через десять. Как у них сложится. Вы звоните.
Перезвонил Евгению, доложил обстановку. Он ещё пошутил, сказал, что клиент у нас тихий, подождёт. А у него счастье привалило: большой заказ на мозаичное панно для главной проходной крупного московского завода. У него, как раз, заготовка уже есть: «Слава труду». Подправит кое-что, и вперёд! Шутит, зовёт в бригаду подсобным рабочим, обещает хорошо заплатить. Я отказываюсь, говорю – у меня любимый жанр другой, я больше «ню» уважаю, а трудиться не люблю. На такой нотке весёленькой и распрощались. А через день звонит Димон:
- Беда у нас. Папа в больнице. Вчера первый раз на леса поднялся, разметку начал. И упал. Расшибся, конечно, и в сознание не приходит. Врачи говорят: инсульт. Потерял равновесие и упал. Рука сломана. Мама там дежурит.
На следующее утро опять звонок.
- Пришёл папа в сознание. Говорит, но непонятное что-то. Немцы какие-то, золото, могила, пёс чёрный страшный. Бред. И вас зовёт. Сейчас можете?
Я помчался в больницу. Пускают с утра. Тяжёлый, значит. Палата на шестерых. Смрад: лекарства, дезинфекция, моча, несъедобная больничная еда. Евгений Иваныч на высокой функциональной койке с сетками, чтобы не выпал. Рука в гипсе поверх одеяла. Лицо так изменилось, что я сначала его не узнал. Понял, где он, только когда увидел Валю, скорчившуюся на стуле в ногах кровати. Шёпотом:
- Ну, как он?
- Плохо, Миша. Врач говорит, что шансы выжить реальные, но калекой останется на всю жизнь. И картины писать уже не сможет.
Стою у изголовья. Евгений глаза открыл. Говорит с трудом, иногда замолкает на минуту, отключается.
- А, это ты. Пришёл, наконец. Слушай. Достал меня сволочь Ганс. С помостей столкнул. Ты нужного человека нашёл?
Куда тут денешься. Пришлось соврать.
- Нашёл.
- Договорился?
- Договорился. Через неделю поедем, он всё заберёт.
- Чего так поздно?
- Дела у него.
- Ну, ладно. Чего уж там. Значит, так: на даче в моей комнате в столе всё добро. Оттуда. Продай этому своему. Не торгуйся. Сколько даст. И ещё там рыжьё (он так и сказал по-блатному – «рыжьё», а не золото). Продай. Найдёшь, кому. И себе не оставляй. Ничего не оставляй. Лучше деньгами возьми, сколько захочешь. Нельзя оставлять! Понял? Валя! Валь, утку вынеси.
Валя шарит под одеялом, осторожно извлекает утку, выходит. Евгений, сбиваясь на шёпот:
- Слышь, быстро сними у меня крестик с шеи. Спрячь. Тоже продавай. На себя не вздумай надеть. А то, как я будешь. Понял? И чтоб Валька не видела.
Быстро снимаю с Евгения крестик. Довольно массивный, золотой, на золотой цепочке. Прячу в карман.
- Ну, ладно, иди! Помни, что я тебе рассказывал. Может, жив останешься.
Возвращается Валя. Смотреть страшно. Осунулась, постарела сразу. Ей тяжелей всех. По профессии она медсестра, лет десять назад согласилась попозировать. Деньги были нужны. Тогда и познакомилась с симпатичным вдовцом художником, вскоре вышла замуж. Своих детей не нарожала, но был Вадим, сынишка Евгения от первого брака, и был сам Евгений – большой ребёнок, добрый, взбалмошный, беззащитный. Она вела хозяйство, держала в руках семейный бюджет, терпела Женькины загулы и короткие, но бурные романы. Легко прощала все его манифарги, говорила: «Он - художник, творческая личность. Без этого не может». И вот такое несчастье. Чем им помочь? Наверное, теперь для меня самое главное – продать эту его добычу, хоть какие-нибудь деньги выручить. Только, какие это могут быть деньги за жалкие эсэсовские регалии и ржавое оружие? Вот, разве что, золото? Но за золото запросто можно загреметь под фанфары. Да, влип. Всеми четырьмя лапами. Евгений лежит неподвижно, глаза закрыты. Видно, разговор со мной последние силы отнял. Я Валю на всякий случай отвёл в сторонку.
- Валечка, Женя просил меня забрать на даче кое-какие его вещи, продать, деньги тебе отдать. Когда Дима сможет со мной поехать? С ключами.
- Не знаю, Миша. Вещи-то тяжёлые?
- Не думаю.
- Ну, и езжай сам. Возьми, что надо. Женя, наверное, про последние свои пейзажики думает. Я их сама продам. Знаю, кто возьмёт. Хоть какие-то будут деньги. А ключи – вот.
Порылась в сумке, достала связку. Это её, со смешной резной бирочкой. Муж подарил.
Первым делом, помчался на работу. Слава богу, хоть в командировку не гонят. Порылся в нашем кабельном барахле, нашёл подходящий кусок свинцовой оболочки. Так, крестик это, наверное, Евгений с того самого эсэсовца снял. Страшная и опасная, значит, вещь. Пока никто не смотрит, расстелил на верстаке кусок лакоткани, завернул крестик, обмотал проводом, потом свёрточек – в фольгу, фольгу – в свинец. Загнул края, простучал молотком, пропаял швы. Смеётесь? А мне было не до смеха. Не мог понять сути происходящих событий, но то, что играю с огнём, чувствовал. Боялся. За себя, а ещё больше – за жену, сынишку, крошечную дочурку. Свинцовый пакет на всякий случай запер в свой сейф, в отдельный ящичек. Но, чувствую, что-то не так с этим крестиком. Что? И тут до меня дошло. Крестик-то православный, фигурный, явно старинный или сработанный под старину. Католики и протестанты такие не носят. Значит, не немецкий. Наш? Тем более что, как я слышал, эсэсовцы, если что и носили, то древнегерманскую символику. Чего же тогда Женя так его боялся? Голова кругом.
На следующий день вечером дома зазвонил телефон. Валя.
- Как Евгений?
- Плохо, Миша. На уколах. В себя почти не приходит. Нашли сильный ушиб головы, трещину черепа, обширное кровоизлияние. Похоже, начался инсульт, после чего Женя потерял равновесие и упал с лесов. Ударился сильно. Когда в себя приходит, говорит, чтобы мы в Ермолаевку больше не ездили, дом с участком продали. Боится чего-то. Или это бред такой? В общем, надо продавать, конечно. И Женя теперь не работник, и мы с Димочкой участок не осилим. И денег нет. Тут такой случай подвернулся. В прошлом году Женя писал портрет жены какого-то чина, знаю, что торговлей командует, должности не знаю. Писал её Женя по фотографии, в роскошном платье под старину. Прямо императрица. Диадема брильянтовая, серьги и всё такое. Портрет - ей в подарок от мужа. Чтобы Женя на живую натуру посмотрел, его пару раз в дом приглашали, обедать. Приходил на бровях. Вернее, привозили его. Они прямо подружились. Выпивали, само собой. Этот тип позировал пару раз для своего уже портрета. Не поверишь – в генеральском старинном мундире. А как-то Женя его к нам в гости затащил в Ермолаевку. И так ему всё понравилось! Вот, говорит, что мне нужно. Госдача сегодня есть, а завтра нет. В каком-нибудь посёлке известном покупать, все сразу спрашивают: на какие шиши? А здесь! И природа хорошая, лес. И дорога, и вода. Люди вокруг скромные. Про эту дачу и знать никто не будет. Дачу на жену запишу, в ваше товарищество садоводческое вступлю, и привет! Просил Женю разузнать, не продаст ли кто. Вот я ему и позвонила сегодня. А он такой шустрый, сразу, говорит, сына пришлю. Ты когда едешь?
- В воскресенье. С работы не отпускают раньше.
- Ладно, ты мне скажи точно, когда уезжать будешь. Я ему скажу, он тебя подвезёт. Машина у них.
- Не беспокойся, Валя. Я завтра зайду навестить. Чего принести?
- Не стоит тебе приходить. Врач сказал, как можно меньше внешних раздражителей, не волновать. А тебя увидит, точно волноваться будет. Ведь всё время тебя вспоминает, немца какого-то и собаку чёрную, как твой Джесси. Навязчивый бред.
Наконец, в пятницу появился долгожданный Андрей. Договорились встретиться в субботу вечером. Домой к себе он меня не пригласил, ехать ко мне отказался, встречаться в кафе тогда было не принято. Встретились на Тверском бульваре, уселись на мокрую после дождя скамейку. Я подробно всё рассказал и об оружии, и о золоте. Не знал, правда, сколько его. Андрей долго молчал, что-то взвешивая. Потом спросил:
- Вы завтра можете?
- Да.
- Где живёте?
Назвал адрес.
- Я подъеду к восьми утра. Ждите на улице. Никого с собой не берите. Документы – обязательно. И паспорт, и удостоверение садовода. Поедем, на месте всё посмотрим. Сразу предупреждаю, я с золотом не связываюсь. Если там что-то стоящее, скажу, к кому обратиться. Остальное заберу. У нас есть фонды для покупки интересных находок, если они в домах или на дворах, то есть в частном владении. Если в лесу, то ничего не полагается, но, сами понимаете, найдём, как отблагодарить. Вообще, странный случай и интересный. Ладно, до завтра.
Я позвонил Вале и сказал, что еду сам и рано, а покупатель дачи пусть приезжает во второй половине дня, объясните ему подробно, или пусть Димон с ним едет.

Эсэсовец

Осень, дороги пустые. До Ермолаевки добрались быстро. Машина Андрея - тщательно отреставрированный «Козлик» или «Ваня-виллис», крытый брезентом автомобиль-вездеход ГАЗ-67, очень простой, очень надёжный, работающий на низкосортном дешёвом бензине. Комфортом не блещет, но я сам без конца катаюсь на нашей драной экспедиционной «буханке» УАЗ-569, так что мне не привыкать. Пока вокруг никого. Не сезон.
И Джесси нет. Миски пустые. На всякий случай покричал, посвистел. Не отзывается. Жалко ужасно. Одна надежда, что встретит и пожалеет его какой-то добрый человек. Андрей, у которого дома, оказывается, живёт настоящая немецкая овчарка, которую он сам вырастил из выбракованного в питомнике МВД щенка, объясняет:
- У собак импринтинг очень силён, то есть они на всю жизнь запоминают первого человека, который их кормил и воспитывал. Его бросили, очень жестоко бросили, а он всё ищет и ждёт своего первого хозяина.
Ну, делать нечего. Открыли дом, поднялись в мансарду, вернее, чердак с огромным окном – студию Евгения. И тут оказалось, что видавший виды письменный стол заперт. Ключей от его ящиков в Валиной связке нет. Никогда Женя от своих домашних не запирался. Пошарил в его инструментах, нашёл стамеску. Отжал самый большой ящик. Вот они! Аккуратно уложенные бумажные свёрточки.
Андрей достал блокнот, авторучку.
Поставил первый номер.
№1. Эсэсовский почётный кинжал в ножнах. Очень хорошо сохранился. Беру.
№2. Пистолет «Вальтер ПК» в кожаной кобуре. Ржавый сильно. Беру.
№3. Пистолет «Браунинг», Бельгия, в кожаной кобуре. Ржавый сильно. Беру.
№4. Фуражка с эмблемой СС. Ветхая. Беру.
№5. Перстень серебряный с эмблемой СС. Беру.
№6.Ремень кожаный с металлической пряжкой. Беру.
№7. Планшет с картами и документами. Беру.
№8. Полевая сумка. -
№9. Несессер. -
№10. Фляга. Беру.
№11. Бинокль в футляре. Беру.
№12. Магазины к «Вальтеру ПК» 3 шт. Беру.
№13. Магазины к «Браунингу» 2 шт. Беру.
№14. Бритва «Золинген». -
№15. Железный крест 2-ой степени. Беру.
№16. Значок НСДАП. Беру.
№17. Железный крест 1-ой степени. Беру.
№18. Столовый прибор в футляре. -
№19. Нож складной. -
№20. Монеты, пуговицы. -
№21. Зажигалка. -
Вырвал листок, расписался, дату поставил. Аккуратист. Я заметил, что писал он под копирку, оставив у себя копию. Протянул мне.
- Так, я пометил, что беру. Протокол о досмотре захоронения и расписку на бланке «Орлёнка» сделаю в Москве по всей форме. Завтра. Теперь пойдём в лес, копнём могилу, посмотрим. Тут одной важной вещи не хватает. У немцев были смертные медальоны. Металлические кружки с перфорацией. Тёмные такие, нержавеющие. Носили их на цепочке на шее. Похоронная команда ломала медальон, половинку на цепочке оставляла на трупе, половинку брала с собой, чтобы оформить похоронку. Стандартную, без подробностей. Погиб, мол, за рейх и фюрера. Имена, фамилии определялись по идентификационному номеру. Такие медальоны снимать запрещалось, даже в бане или в госпитале. И они были у всех - от рядового до фельдмаршала. У эсэсовцев - тоже. Только их не хоронили, сжигали в специальных передвижных крематориях. Что пометил, беру себе. Оплатим. Цену я сходу сказать не могу, посмотрим с ребятами. Но вы не беспокойтесь. Своё получите. А остальные бытовые вещи, я их прочерком отметил, почистите и продайте любителям на любой московской «блошке».
- А что, есть такие? Первый раз слышу.
- Несколько. Под Москвой, на станциях.
- Ох, не по мне такое дело. Валентине и Димону тоже.
- Да, вы правы. Тем более, обдерут вас там, как липку. Народ лихой собирается. Могут вообще всё отобрать. Ладно, беру всё, сам с барахлом разберусь. Деньги – вместе с деньгами за амуницию. Постой, вы ещё про какое-то золото говорили. Мы золота не берём, но посмотреть интересно.
Стал другие ящики отжимать. Эскизы, наброски, кисти, тюбики. Под грудой кистей, шпателей, мастихинов нашлась коробка из-под конфет. Пошевелил – тяжёлая. Открываем. В коробке массивный почерневший портсигар, рядом – обручальное кольцо, наручные часы на широком браслете, три золотых коронки, и чёрный металлический диск на цепочке.
- Вот! Смертный медальон. Целый. Значит, не нашла его похоронная команда. Я возьму. Может, узнаем, что за птица. Пока совершенно непонятно, что его в лес привело.
Портсигар, похоже, серебряный, на крышке можно различить гравировку – тройка удалая. Явно русская дореволюционная работа. Замок взломан. Открыли, ахнули. Он весь заполнен драгоценностями: цепочки с крестиками, кольца, серьги. Искрятся, переливаются камушки. Успел награбить эсэсовец, сволочь! Так вот откуда у Евгения Ивановича крест! Надел, видно, на себя, не побоялся. И вот результат. В бездну заглянул, а она в ответ на него посмотрела. Не помню, кто из философов сказал об этом. Но сказал мудро. Первым опомнился Андрей.
- Не оставляйте здесь. Опасно. Я уже говорил – золотом не занимаюсь.
Пишет торопливо в блокноте.
- Вот телефон. Ашот. Только не сразу всё. По одной – по две, не больше. Скажете, я рекомендовал.
Я разыскал в груде вещей подходящую брезентовую сумку, прячу туда коробку с драгоценностями. Андрей приносит из машины пару солдатских «сидоров», укладывает свою добычу. Спускаемся, забрасываем вещи в «Ваню – Виллис».
- Постой, Евгений Иванович просил несколько своих картин захватить.
- Давайте позже. Лучше пойдём в лес, пока светло. Посмотрим на могилу.

Попугай Заморский

Сборы наши прервал громкий сигнал. Автомобиль. Посмотрел в окно: у калитки стоит ухоженная, прямо сияющая «Волга» 24-ой модели. Спустились к незваным гостям. В машине сидит на водительском месте человек, который к нам даже головы не повернул. За ветровым стеклом пропуск МГК КПСС. А у калитки стоит парень, вся внешность которого говорит о том, что он чужой на нашем Ермолаевском празднике жизни. В импорте с ног, обутых в шикарные мокасины, до головы, увенчанной бейсболкой. Что такое бейсболка в те времена знали только те, кто смотрел заграничные фильмы. Между мокасинами и бейсболкой располагались настоящие джинсы «Леви Страус», клетчатый джемпер, замшевая курточка с индейской бахромой и пёстрый шейный платок, заменяющий галстук и заправленный в белоснежную нейлоновую рубашку. Во всём этом импортном великолепии помещается парень лет тридцати, рыжий, румяный, щекастый, веснушчатый. Такие в детских театрах всегда играют Иванушку-дурачка.
- Здравствуйте! Можно к вам? Я - ваш новый сосед. Покупаю участок у Евгения Ивановича. Пришёл познакомиться.
- Михаил Михайлович. Мой участок напротив. Я здесь по просьбе Евгения Ивановича, он просил кое-какие вещи ему привезти. А про вас я слышал. Евгений Иванович портрет писал вашего отца.
Гость протягивает визитную карточку.

МИД СССР
Александр Индустриевич Петров
Старший экономист

- Заходите. Вы, значит, главнее Карла Маркса.
Минутное замешательство.
- Это как?
- Да анекдот такой. Маленький мальчик подходит к бабушке и спрашивает: «Бабушка, а кто такой Карл Маркс?» - «Ну, экономист.» - «Значит, наша тётя Надя главнее Карла Маркса!» - «Откуда ты такое взял, хулиган?» - «Ты сама говорила, что Тётя Надя – старший экономист. Значит, главнее».
Гость оглушительно хохочет.
- Я вижу, мы с вами подружимся. Можете звать меня просто Саша. Валентина Сергеевна про вас говорила, и Вадим очень тепло о вас отзывается. Я, собственно, только посмотреть приехал. Первое знакомство. Не я, конечно, покупаю, отец, но он решил, что участок будет на меня оформляться. Отец с Евгением Ивановичем давно знаком, бывал здесь, очень ему понравилось место.
Повернулся к Андрею
- А вы, товарищ? Не сосед, часом?
- По служебной надобности.
Протягивает удостоверение.

МГК ВЛКСМ
Поисковый отряд «Орлёнок»
Дружинин Андрей Викторович
Командир отряда
Никто не забыт. Ничто не забыто.

- Простите, мне пора. Михаил, вы остаётесь?
- Да, придётся.
Забираю свою драгоценную сумку, вешаю на плечо. Теперь я боюсь выпустить её из рук. Золотая лихорадка, о которой раньше только у Джека Лондона читал или, там, Луи Буссенара какого-нибудь. Андрей выруливает на дорогу и прижимается к обочине. Навстречу ему едет ещё одна «Волга». Соседи пожаловали.
Несколько лет назад Витя, сын нашего соседа Василия Васильевича, купил в одном из таксопарков Москвы списанную «Волгу ГАЗ-24-04», ту самую, с кузовом «универсал». Он сам шофёр-дальнобойщик, но кроме того – прекрасный автомеханик, золотые руки. Через несколько месяцев его машина, сияя свежей краской, подъехала к родительской фазенде. Семья получила великолепный восьмиместный автомобиль, по сути дела – полугрузовичок под 450 кг груза. Вот на этой чудо-машине и приехали братья закрывать сезон.
Шикарная «Волга» товарища Петрова стояла на обочине, плотно закрывая въезд на их участок. Витя вежливо посигналил. Никакой реакции. МГК-овский водила признаков жизни не подавал. Виктор посигналил погромче и подлиннее. Ноль. Продолжая сигналить, подъехал вплотную. Без толку. Слова, с которыми он обратился к наглому водителю, я, при всём желании, повторить не могу. А жаль: они были очень живописны. Зная характер старшего из братьев, и предчувствуя грядущее кровопролитие, я выскочил со своего участка, заорал:
- Саша! Саша, ты где!! Иди сюда, дело есть!!! Сашка, так твою мать, а ну, бегом!
- Что, эксцесс какой-то?
Оказывается, этот хрен моржовый Александр Индустриевич уже давно стоял за забором дачи и наблюдал за течением жизни. Теперь он махнул ручкой, и его шикарная тачка бесшумно отъехала назад, открыв въезд на участок. Витя вернулся за руль, а Володя бросил на землю увесистую палку (интересно, где он её подобрал?) и пошёл открывать ворота. Горкомовский водитель всё так же неподвижно сидит на своём месте.
Пока соседи разминали ноги после дальней дороги, отпирали дом, что-то там ворочали, выносили какие-то узлы и коробки, старший экономист Сашка делился со мной впечатлениями.
- Сад просто прелесть! Так и надо оставить. А вот дом, конечно, новый построим, этот снесём. Водопровод сделаем, баньку сложим, настоящую, с каменкой. Канализацию соорудим. Мастера есть. Но участок маловат. Всего восемь соток. Смешно! Вот если бы кто-нибудь из соседей согласился продать. Или обменять. Нашлись бы варианты. Мы бы и приплатили.
- Знаешь, Саша, вот эти самые ребята и хотят участок продать. Он принадлежал их отцу. Отец умер, мама не справляется. А у сыновей – свои семьи и свои участки. Но есть два препятствия.
- Какие, если не секрет?
- Секретов никаких. Первое – по уставу садоводческого товарищества в случае смерти или отъезда, болезни, ну, ты понимаешь, участок передаётся первому в очереди желающих. А очередь – рабочие и ИТР их родного завода. Чужих не принимают.
- И это всё? Не вопрос. Папа позвонит вашему секретарю парткома. Дальше – его проблемы начнутся. Ему решать. И не беспокойтесь – решит. А второе?
- Второе: твой водила нахамил братьям, они его уже бить собрались, и побили бы, если бы ты, Саша, вовремя не вмешался. Но, как говорится, осадок остался. Могут просто не общаться, обидевшись.
- Наладим отношения.
Саша подошёл к своему авто. Честное слово, но мне показалось, что он ни слова не произнёс. Разве, что рукой махнул. Однако водитель резво выскочил из машины, открыл багажник, вытащил оттуда картонный ящик и увесистую сумку и потащил поклажу в соседский дом. Сложил на крыльце и двинулся на своё место. Молча. Успел его рассмотреть. Здоровый мужик лет пятидесяти в кожанке, галифе и сапогах, но на голове не фуражка, а зелёная велюровая шляпа. По тем временам – последний писк моды. Правда, носить её полагалось с пальто или габардиновым пыльником. Ладно, у номенклатуры – своя эстетика.
Мы, тем временем, подошли к крылечку. Прежде, чем постучать, я, на всякий случай, сказал:
- Саша, я тебя предупредил.
Сашка только рукой махнул.
- Эй, хозяева! Принимайте гостей!
На крыльцо вышел, к счастью, интеллигент Володя. Иронизирует.
- Чем могу быть полезен?
- Хочу извиниться за произошедшее недоразумение. И познакомиться с будущими соседями. Мы покупаем у Евгения Ивановича его участок. Предлагаю посидеть, поговорить за рюмочкой. Тут у меня есть немного.
Он лезет в сумку, вытаскивает пузатую бутыль. На этикетке золотые буквы CHIVAS REGAL 18. Внутри заманчиво переливается тёмно-золотая жидкость. 0.7, не слабо, подумал я, а Саша уже любезно протягивает бутыль Володе.
- Ну, а если есть любители пива, я тоже прихватил. Немецкое, «Лёвен брау».
С хрустом надрывает крышку коробки, из неё торчат горлышки бутылок в золотой фольге. В это время на крыльце, наконец, появляется Виктор.
- Ну, чего?
- Да, вот...
Но Витя уже оценил обстановку.
- Давайте в дом. Ты, Вован, назад поведёшь. Мне отдохнуть пора. Тебя как звать-то? – это уже к гостю.
- Сашей зовите.
Вот балда-балдой, а сразу нашёл нужный тон в разговоре. Я повернул, было, к себе, но тут уж вся компания заорала:
- Куда? А Витюха добавил:
- Переводить кто будет?
Как будто у него Володи нет.
- Дайте хоть за закусью сходить.
Но Витька уже резал на доске сальце своего засола, Володя выставлял на стол стопари и трёхлитровую банку огурцов. Сашка тем временем тащил из своей необъятной сумки совершенно невиданные яства, запечатанные в редкостный тогда полиэтилен: тонко нарезанную копчёную колбасу, ветчину, сыр. И завёрнутую в целлофан буханку уже нарезанного чёрного хлеба. Не прерывая своего занятия, Витя спросил:
- Откуда такое добро?
- В «дьюти фри» взял в Шереметьево, когда прилетел. У меня как раз немного чеков валютных оставалось.
- Каких чеков?
- Ну, в Оттаве нам зарплату выдавали валютными чеками вместо ихних долларов. Мы на эти чеки могли покупать разные вещи в нашем посольском магазине. Дешевле получалось, чем на доллары в городских магазинах. Были у нас и такие, кто вообще зарплату в американских долларах получал, но это – особая каста. А я – рядовой сотрудник, клерк в аппарате.
- А фри эта - это что?
- Магазин, который на валюту торгует. Там всё дешевле, чем в «Берёзке».
- И закусь оттуда?
- Нет, это из распределителя на Грановского. На отцовские талоны. Отец служит в МК партии. Ему вместе с деньгами полагаются каждый месяц талоны продуктовые. А магазин на улице Грановского так по старой памяти и зовут «распределителем».
Александр Индустриевич откупорил, наконец, заветную бутыль и виртуозно (вот, оказывается, чему учат на дипломатической службе) разлил заморское пойло по русским гранённым стопарям довоенной работы, Владимир провозгласил:
- За нового соседа! За нового хозяина Ермолаевки!
Все дружно выпили¸ после чего старший брат резонно спросил, почему это младший так оборзел. Правда, развивать свою мысль не стал, взял со стола бутылку «Лёвен брау» и надолго присосался к горлышку. Потом поставил опустевшую тару на пол и сказал:
- Ну, по второй! После третьей иди, смотри нашу фазенду. Дорого будет стоить.
- Насчёт цены – это я не копенгаген. С папашей будете торговаться. По правде говоря, у него капусты, как грязи. Захочет – всю вашу долбанную Ермолаевку купит.
Володе, кажется, уже порядком надоел этот разговор. Он спросил:
- Так вы где служили?
- В Канаде, гнусной. В Оттаве в нашем посольстве сидел.
- Ну, хоть страну посмотрели?
После второй дипломатический лоск слетел с нашего гостя с удивительной скоростью.
- Хрена! Возили пару раз в автобусе на экскурсии. На водопад ихний и к индейцам. На остановках поссать выйдешь, а особист наш, гад ползучий, стоит и смотрит, чтобы никто из строя не выходил. И на водопад строем¸ и к индейцам. А смотреть там нечего. Вода – она и есть вода. У нас таких – до долбаной страсти. Индейцы эти, паразиты, ни хрена не делают, впаривают кукол каких-то уродских, шкурки облезлые. В ихних лавках, правда, сигареты дешёвые. Но дерьмо. Наши, кто купил, долго ругались потом. Скушная страна!
- А Оттава?
- Сказать по правде – ничего интересного. Серый такой городишко.
- Ну, хоть в кабаре сходить, в стрип-баре посидеть.
- Расщекотался! По одиночке не выпускают. Только группой. С назначенным старшим и особистом, само собой. Маршрут пишет атташе по культуре. А ты говоришь: стриптиз. Есть, конечно, люди, которые куда хотят, туда и ходят. Но это не для нас, клерков.
Виктор, который до этого молчал, спросил, наконец:
- А этот, стрЕптиз, это что?
- Бар. В нём сцена такая маленькая. Выходит девка, пляшет и раздевается постепенно. Крутится по-всякому, выгибается. Обычно на сцене шест блестящий ставят, чтобы на нём всякие выкрутасы показывать. Иногда не одна девка, а две или три. Мужики сидят, балдеют. Надо за вход заплатить и ещё выпивку заказать: джин там, или виски. Выпивка дорогая, здорово дороже, чем в любой лавке.
- И на это деньги тратят? Придурки там в вашей Канаде какие-то. У нас такого добра навалом, бесплатно. Ещё и бутылку поставит.
Я не удержался.
- Анекдот слыхали? В колхозе-миллионере ждут приезда американской делегации. Правление заседает, совещаются, как достойно гостей принять. Один бригадир выступает: «Чего зря мучиться? Накроем столы, выставим всё домашнее: пироги, кур нажарим, соленья всякие. Самогоночки наварим, это я готов обеспечивать». Другой возражает: «Америкосов этих жратвой и выпивкой не удивишь. Надо им этот, ну, стрЕптиз показать». - «А это что такое?» - «Ну, деваха какая-никакая под музыку пляшет и раздевается». - « Чего, совсем?» - «Совсем. А они глазеют». - «Вот дурачьё! Ну, ладно, музыку обеспечим, гармонистов в селе полно. А девку? Выдвигайте кандидатуры». - «Нюрку предлагаю, телятницу. У неё что зад, что перёд – на тракторе не объедешь. У них, в Америке, небось таких нету». - «Нет, я против. Дисциплина у твоей Нюрки хромает. Лучше давай Дарью Иванну. Лучшая доярка, и в колхозе трудится со дня основания, с 1929 года. Ставлю на голосование!»
Жидкость в импортной бутыли убывала с угрожающей скоростью. Особенно старался Витька. Я знал, как он во хмелю опасен. Взял флакон с остатками вискаря, сказал, что надо и Володе выпить. Дома, разумеется. Поискал, куда бутылку прибрать, и пихнул её в брезентовую сумку, которую так и не снял с плеча. Влезла кое-как.
- А пиво фашистское всё выжрали, гады! Ни Володе не оставили, ни тебе, Витёк, на опохмелку.
- Да у меня в машине ещё коробка есть. Хорошим русским людям! Пошли!

Проклятое место

Вышли с Сашкой на воздух. Пока выпивали, темнеть начало. Осень, дни короткие. Подошли к папашиной машине, достал парень из багажника ещё одну коробку. Надорвал крышку, а там вовсе не бутылки, а банки вроде консервных. Я такое в первый раз вижу. Сашок говорит:
- Это «Будвайзер». Пиво – зашибись. Попробуй!
Вытащил баночку, на крышке у неё кольцо, как на гранате РГД. Сашка кольцо рванул, открылась банка. Протягивает. Пиво, правда, вкуснейшее. И тут я вспомнил, что обещал Валентине несколько пейзажей захватить на продажу.
- Давай заглянем на минутку к Евгению Иванычу в дом. Я Валентине обещал несколько картин захватить на продажу.
Зашли. В доме света нет, отключили уже, но где нужные пейзажи я примерно знаю. В студии и фонарь должен быть. Пошёл на второй этаж, в одной руке банка с пивом, другой цепляюсь за перила. На какую-то минуту задержался, нащупывая ступеньку, и вдруг услышал, что в студии кто-то ходит. Тихие такие шаги. И постукивают тихо какие-то переставляемые предметы. Воры? Откуда? Кто вообще может польститься на несколько пейзажиков совсем не знаменитого художника. И тут я сообразил, что на плече висит брезентовая сумка с этим проклятым награбленным, из могилы вырытым золотом. Стараясь не шуметь, стал задом наперёд спускаться по лестнице. На моментально ставших ватными ногах. Вот, наконец, крыльцо. И никого нет. Где этот чёртов Сашка? Бегом бросился в дом к братьям. Слава Богу! Вся гоп-компания в сборе, дипломат наш уже собирается раздавать пиво простому народу.
- Так, братва! Ящик тащим к вам в машину. Саша, я, пожалуй, поеду в Москву с Витей и Володей. Так проще. Живём поблизости. Вы как? Не против?
Витя хоть и выпил прилично, но всё помнит.
- О чём речь? Поехали! Поздно уже, пора по домам. Сашура! Ты не забудь наши адреса – телефоны. Отцу доложишь. Завтра – послезавтра встретимся, обо всём договоримся. Сойдёмся!
А я в панике. Что с золотом делать? В Москву в свою квартиру не повезу. Страшно. Закопать? Где? От воров можно спрятать, а если это не воры вовсе? И времени уже нет копать. Ладно, пошли провожать Сашку. На обратном пути я забежал в свой дом, прихватил фонарь. Отпер баньку. В поддувале каменки полно золы. Туда я и спрятал страшный свёрток, задвинул его как можно дальше, загородил кирпичом, засыпал золой. Подмёл пол. Искать золотишко здесь вряд ли кто-нибудь догадается. Прихватил свою сумку, запер дом, участок. Подумал, что если каким-то чудом уведут отсюда это золото, то мне даже лучше будет. Только Валю с Димоном жалко. И, само собой, Евгения Иваныча, если выкарабкается.
Пришел к братьям. Володя чай пьёт на дорожку. Рядом Витя сосёт пиво, не удержался, взялся за заначку. Я тоже налил себе чайку покрепче, сахару положил побольше. Да и без этого хмель у меня выветрился быстро. С перепугу, не иначе.
И тут Виктора прорвало.
- Вот, Миха, ты у нас умный, образованный. Скажи, надо этому попугаю заморскому и папаше его правду рассказать?
- Ну, не я один образованный, а дураков промеж нас вообще нет. Какую - такую правду?
- Известно, какую. Про могилу немецкую.
- Где? В сорок первом стояла здесь их батарея. Одна пушка как раз на моём участке. Мы ещё с отцом топор немецкий нашли. Потом, говорят, разбомбили их наши.
- А мертвяков своих куда они дели?
- Закопали. Они своих всегда хоронили, если можно.
- Знаешь, где?
Молчу. Врать в глаза по наглому не буду. Признаваться, что столько лет носил в себе эту страшную тайну, тоже нельзя. Возненавидят. К счастью, Виктор ждать ответа не собирается.
- Вот здесь, где мы сидим, едрёна мать!
- Ты чего пургу гонишь? Где здесь?
- Вот, где дом стоит. Чего уставился?
- Ты откуда знаешь? Видел их, что ли?
- Откапывал их, понял!
Витька полез в коробку, достал очередную банку. Хлебнул.
- Мы когда дом этот строили, копали ямы под столбы. Выкопали, батя говорит, что надо сразу и котлован под фундамент для печки. Отец копает, я совковой лопатой подбираю землю, отбрасываю. Вовки ещё там что-то делает, не помню. Вдруг батя говорит: «Шабаш! Потом докопаем». Ну, мне-то что? Шабаш, так шабаш. В следующий выходной поехали вдвоём. Мамку с Вовкой не взяли. Они и рады. Приехали мы рано, соседей пока не видать. Отец говорит: «Вот Колька, сволочь! Я всё думал, чего это он меняться со мной затеял. Такой участок хороший отдаёт за кусок болота на отшибе. А он, гад ползучий, знал, что здесь могила немецкая. Мне, само собой, ничего не сказал, паразит. А я давеча, когда копали, на могилу наткнулся. Надо сейчас фрицев этих выкопать, унести и закопать в лесу. Потом котлован под печной фундамент докопаем. И гляди, Витёк! Никому! Мамке это знать ни к чему. Она же сразу жить здесь откажется. И Вовка маленький ещё. Протрепется. Да, может, ещё и бояться будет. Так что, помалкивай».
Володя взорвался:
- И ты, гад, молчал все эти годы! Сволота! Брат, называется!
- Не лайся. Я отцу слово дал. Когда умирал батя, я думал, он слово с меня снимет. Может и хотел, всё старался чего-то сказать, но уже понять было нельзя, чего он хочет. Вот теперь, раз такое дело, рассказываю. Но, мужики, предупреждаю: никому больше! Ни друзьям, ни жёнам под одеялом. Вы меня знаете.
- Ладно, дальше-то что?
- Слушай. Помнишь наш первый «Москвич», горбатый? Отец достаёт из багажника здоровый такой свёрток. Говорит, на заводе ему разрешили взять списанный чехол от какой-то аппаратуры. Развернул. А это как чемодан из толстого брезента. Застёжки на стержнях по всей длине. Папан говорит, что он сам могилу разроет, кости и ещё чего там есть, в брезент соберёт. А я чтобы на атасе стоял. Никто этого видеть не должен. Ты, говорит, в яму не заглядывай, нечего тебе там делать. Твоё дело - смотреть. Если припрётся кто, свистнешь. Ну, вот. Я смотрю то вокруг, то в яму. Интересно всё же. А отец сначала штыковой лопатой копает, осторожненько так. Сперва глина одна, потом доски какие-то трухлявые. Отец говорит, что от зарядных ящиков. Снял он доски, разгребает глину. Вижу, лохмотья какие-то и кости. Батя старые перчатки натянул, сапёрной лопаткой и руками в земле шарит, что-то в брезент собирает. Потом говорит: «есть один»! Гляжу – череп держит. Я испугался, попятился. Отец орёт: «По сторонам смотри, сукин сын! А сюда нечего глазеть». Я скорей отошёл немного, в могилу уже не смотрю. А отец снова: «Ещё один»! Потом «Ещё»! Наконец, слышу: «Кажись, всё. Шестеро. Хорошо их наши припечатали». Потом послал меня в сарай за грохотом: мы собирались уже столбы опорные класть, раствор готовили. Спустил я грохот в яму, и батя ещё на полштыка грунт снял, через грохот просеял. Всё, что на грохоте осталось, тоже в брезент бросил. Объяснил: могила неглубокая была, похоже, что воронку от бомбы расширили малость. Что точно – немцы. Он их смертные медальоны нашёл. У наших пенальчики были из чёрной пластмассы с запиской внутри. Солдаты их выбрасывали на хер, поверье было, что они смерть притягивают. А немцы жетоны свои носили на шее. Не снимали никогда: приказ. Ладно, говорит, дождёмся, когда стемнеет, отнесём в лес, закопаем. Надо бы, конечно, баул этот с костями подлецу Кольке на участок кинуть, да ладно, не такие мы сволочи, как некоторые. Закопаем, и крандец.
Умылись, сели перекусить. Батя водочки принял, мне плеснул чуток. Рассказывал, что за войну всего насмотрелся. Когда похоронные команды не справлялись, сапёры хоронили своих. Могилы раскапывали с расстрелянными нашими людьми, комиссия считала трупы, составляла акт. Жуткая это вещь – война. Ты, Витёк, говорил, мёртвых не бойся. Ничего они тебе не сделают уже. Ты живых бойся, сволочей вроде Кольки - особиста.
Как стемнело, мы баул этот страшный взвалили на багажник, вырулили на дорогу, тогда это чистый просёлок был, не отсыпанный. Отъехали малость, осмотрелись. Никого. Сняли мешок, отнесли подальше от дороги, в две лопаты вырыли могилку. Мешок туда. Засыпали, притоптали. Место я запомнил.
- Покажешь?
- А какого хера? Раскапывать, что ли, будешь?
- Объясню чуть позже. Ты лучше скажи, вы потом ничего странного не видели?
- Это как? А, понял, куда ты гнёшь. Не твоё собачье дело!
- Ты не борзей. Послушай лучше.
- Эх, ты у меня сейчас пешком в Москву поползёшь. Попугай-то твой долбанный укатил уже со своим холуём.
К счастью, во время подал голос Володя.
- Тихо, братан! Михаил знает, что нечистое здесь место. Не слепой. Не мы одни, видно, видели ЭТО. Ну, сам знаешь. Давай, Миха, рассказывай.
И я рассказал о странных случаях, которые здесь случались, пересказал всё, что Андрей говорил о встречах с призраками, откуда они берутся, что надо сделать, чтобы они ушли. Сказал, что договорюсь с Андреем, он приедет со своими ребятами, вскроет могилу. Останки отвезёт на немецкое кладбище. Здесь есть такое неподалёку в Хмеликах. Там похоронят. Если медальоны найдём, то и имена узнают и напишут на могильной плите. И кончится наваждение.
Витя помолчал, помолчал, потом спрашивает:
- Он сколько за такие дела берёт, Андрюха этот твой?
Такое меня зло взяло. Вот, правда, хочешь, как лучше, а получается, как всегда. Поднял сумку, выставил на стол бутыль с недопитым виски – долей Володи. Встал.
- Шли бы вы, мужики, к грёбаной матери! С вами говорить, всё равно, что ссать против ветра. Всё! Крандец котёнку! Я на электричку пошёл.
Открываю калитку. Ну, с Витька взятки гладки. Он как выпьет, так зарубается по любому поводу. Но Володя, «интеллигент в первом поколении»? Хорош! Молчит, как рыба об лёд. За спиной топот. Интеллигент бежит.
- Михал Михалыч! Подождите! Вы нас неправильно поняли. Поехали с нами.
На вы перешёл и по имени-отчеству. От недопития, не иначе. Берёт за локоть, ведёт. Витя уже ворота открывает.
- Не лезь в бутылку, сосед. Я тут прикинул, вроде ты дело говоришь. Вези Андрюху своего. Скажи, мы в долгу не останемся.
- Вот, это дело. Деньги Андрею ЦК ВЛКСМ подбрасывает. А если он это дело провернёт, мы ему поляну накроем, и всё.
- Это по-нашему. Садись, Михаил на штурманское место, а я посплю на заднем сиденьи. А то змеюка моя любит выступать: ты как соберёшься со своими интеллигентами об умном поговорить, так всегда потом домой пьяный приходишь.
- Ладно, мужики. Чего между своими не бывает. У меня просьба одна. Валентина просила захватить несколько картин на продажу. Евгений Иваныч совсем плох. Денег нет. Вот она за них какую – никакую деньгу получить надеется. Володя, вот фонарь, посвети мне, а я быстро несколько полотен выберу.
Отпираю калитку, потом дом. Входим. Володя светит мне под ноги. Поднимаемся в студию. Прямо около двери стоит большой самодельный планшет для перевозки картин. Довольно плотно набитый. Выдвигаю наобум одну картину, потом другую, третью. Это как раз те пейзажи, которые Евгений хотел продать. Сам мне их показывал. Хорошо помню, что я эти картины не отбирал. Спугнул меня тогда лёгкий шум шагов и шелест холста и картона в студии. И приступ ужаса, не позволивший мне подняться на второй этаж. Володя водит лучом фонаря по студии. Никого.
Сейчас мне тоже страшно. Но всё-таки беру планшет. Спускаемся, кладу его в багажник. Сообразил, что передам Вале картины только завтра. Придётся их на ночь дома оставить. Там жена, дети. Подставляю самых дорогих мне людей. Назад тащить, с пустой дом? Ладно, человек я, или тварь дрожащая? Хлопнул задней дверцей Витькиного танка, пошёл на штурманское место. У Витька на приборной доске аж две иконы укреплены: Богородица «Утоли мои печали» и Николай Чудотворец, покровитель и защитник всех плавающих и путешествующих. Марья Петровна из церкви принесла, сама на приборной доске прилаживала. И на фуре Витькиной тоже иконы в кабине. Который год ездит, и без аварий пока. Он говорит, потому что водитель классный, а она – что это его Господь хранит. Посмотрел на иконы и, почему-то, успокоился. Вспомнил, что у жены дома хранятся такие же, от тёщи покойной остались. Да, довелось мне столкнуться с непонятным и страшным. С силами тьмы и ужаса. Но есть, есть ведь и силы добра и света. Ладно, посмотрим, чья возьмёт. Я, может, и большой грешник, но сейчас доброе дело делаю.
Тронулись. Когда проехали нашу улицу и свернули на идущую вдоль леса дорогу, Виктор вдруг командует:
- Тормози, Вован! Точно у этих трёх берёз. Разверни машину фарами к лесу, вруби дальний свет. Ну, Миха, хотел посмотреть, где они закопаны? Пошли. Вовка, ты тоже. В это время здесь ни одна душа не ездит.
Перепрыгнули кювет, продрались через кусты. Поляна. На дальнем конце - большущая старая берёза.
- Вот за этой берёзой. Теперь там орешник разросся. Усекли? Дальше не пойдём. Не люблю, когда машина без присмотра.
Доехали без приключений. Наконец-то я дома. Тихо в квартире, спокойно. Дети спят уже. Я с ног валюсь после всех сегодняшних дел. Прежде всего планшет отнёс на балкон. Дверь балконную запер. Только куртку снял, жена говорит:
- Звони скорее Валентине. Евгений Иванович умер.
- Когда?
- Вчера ночью. Валя рано утром позвонила, я сказала, что ты уже уехал в Ермолаевку. Она плачет, просит, чтобы ты срочно с ней связался.

Вдова

Набираю номер.
- Валя!
- Миша! Ты можешь приехать?
- Я только в дом вошёл. Хотел к тебе завтра с утра. Димка с тобой?
- У бабушки. Я боюсь, Миша! Страшно одной. Я такое узнала. Говорить об этом ни с кем нельзя. Женечка запретил. Только с тобой. Ты всё знаешь. Пёс твой чёрный страшный прибежал. Дима видел. Я боюсь к окну подходить. По лестнице кто-то ходит. По крыше ходит, в студию заглядывает. Миша, миленький, приезжай! Побудешь у нас, я всё расскажу.
- Ты не волнуйся. Подожди минутку, я перезвоню.
Галя стоит рядом. Пытается понять, что происходит. Они с Валентиной дружат, на даче всё время общаются, в Москве часами иногда по телефону разговаривают, пока я ругаться не начинаю. Свои, женские тайны, свои проблемы. Пересказываю наш разговор, вернее, Валин монолог. Про то, что было сегодня в Ермолаевке, молчу, конечно. Не хватает мне ещё и жену пугать. Галчонок снимает трубку, набирает номер.
- Валечка!
И замолкает надолго. Слушает. Наконец, говорит:
- Не волнуйся. Миша сейчас приедет. Ты его покорми, он только вошёл. Устал очень. Держись.
И мне:
- Придётся тебе приехать к ней. Как бы она в уме не повредилась. Переночуешь у них. Переоденься, тебе завтра на работу.
Я торопливо умываюсь, переодеваюсь для института. Галя из каких-то своих аварийных запасов достаёт бутылку коньяка, банку югославской ветчины. Кладёт в сумку вместе с батоном хлеба, плиткой шоколада.
- Ты сам-то аккуратней с выпивкой. Хорошо принял сегодня в Ермолаевке?
ЧК не дремлет.
- Стресс у Вальки ужасный. На грани нервного срыва. Пусть выпьет глоточек. Говорит она что-то совсем непонятное. Главное, ты с ней не спорь, слушай, не перебивай. Давай, иди. Возьми такси, вот деньги.
Золотая у меня жена. Я забираю с балкона планшет с холстами. Уже в дверях Галя протягивает мне какой-то плоский свёрток.
- Возьми. Можешь там оставить. Это Никола Угодник. Икона. Защита и спасение.
Евгений Иваныч получил недавно квартиру в новом доме Худфонда Союза советских художников в Измайлово. Есть своя студия на переоборудованном чердаке. Рядом парк. Галя нарадоваться не могла. И вот такое несчастье.
Приехал. Звоню. Галя долго не открывает, видно разглядывает меня в глазок. Наконец, впускает. На ней, правда, лица нет. Прямо в прихожей бросается ко мне, утыкается лицом в грудь, плачет. Жду. Пусть поплачет, легче будет. И пусть займётся чем ни будь для отвлечения. Видно, пока я ехал, она с Галей успела ещё раз поговорить. Бежит на кухню. Через несколько минут мы уже сидим за столом. Шипит на сковороде яичница, свистит чайник. Я достаю коньяк, открываю банку консервов. Достаю стопки из буфета.
- Давай, помянем Евгения Ивановича. Хороший был человек и друг настоящий.
Выпили, как заведено, не чокаясь. Жёлтое пергаментное лицо Валентины начинает медленно розоветь.
- Ты поешь, Мишенька! Вот вы с Галей настоящие друзья. Спасибо тебе!
- Галя, ты тоже поешь. Наверное, целый день сегодня без еды. А тебе силы нужны. Дима-то как?
Я опять наполняю стопки. Вот ведь, мало что значащие слова, несколько глотков крепкого, но Валя на глазах начинает приходить в себя. Проверенный способ. В моих бесконечных командировках всякое бывало, и каждый раз подобным способом удавалось мне своих ребят «приводить в меридиан», как говорил один наш сотрудник¸ полжизни прослуживший на флоте.
Наконец, Валя начинает рассказывать. Евгению Иванычу становилось всё хуже, он почти всё время лежал без сознания. Предвидя печальный исход, зав. отделением разрешил Валентине остаться на ночь. Где-то часа в два ночи Евгений перестал метаться и стонать, задышал ровно. Валя обрадовалась страшно. Думала, что кризис миновал. Сидела рядом, держала мужа за руку. Так прошёл час. Она даже задремала, сидя на стуле. Вдруг её как будто кто-то толкнул. Она открыла глаза. Евгений пристально на неё смотрел. И заговорил, не бредово и косноязычно, как раньше, но очень тихо.
- Я ухожу, Валюша. Люблю тебя. Димку береги. Он ничего знать не должен.
- О чём ты? Чего не должен?
- Слушай. Мне успеть надо. Я в лесу клад нашёл. Золото. Его эсэсовец мёртвый сторожит. И пёс чёрный адский. У нас на даче в студии вещи его и золото. Не трогайте их, закопайте. Они – смерть, беда, кто возьмёт. Молчи, не перебивай. Золото утопите. В море. Глубоко. Или в печь в литейке. Немца сжечь надо. Пепел...
Он захрипел. Рука, прежде холодная, вдруг стала горячей. Пальцы разжались. Валя стала давить на тревожную кнопку, потом побежала в ординаторскую. Никого. Растолкала дежурную сестру. Та побежала на четвёртый этаж звать врача. Валя вернулась к мужу. Он уже не хрипел. Подоспевший врач пощупал пульс, поднял веко. Вздохнул, сказал: «Ушёл». Валя в отчаянии обнимала мужа, кричала: «Сделайте что ни будь! Он живой! Он тёплый!» Прибежала ещё одна сестра, подкатила каталку. Евгения перевалили с койки в тележку, повезли. Валя шла рядом, держала его за руку. Подошли к лифтному вестибюлю, вызвали лифт, вкатили каталку. Валю в лифт не пустили. Она постояла у закрытой двери лифта, потом села на пол. Темнота. Очнулась от резкого запаха. Нашатырь. Тот же врач поднял её, спросил:
- Идти можете?
Она молчала. Её усадили в кресло на колесиках, куда-то везли. Очнулась уже утром. Вспомнила, что Димка один в доме. Добралась. Позвонила матери, она приехала, забирать Димку к себе. Когда стояли у окна, увидели на углу улицы чёрного лохматого пса. Бежал по переулку. Валя вспомнила последние слова мужа, страшно закричала. Когда пришла в себя, пса уже не было. Мать позвонила в поликлинику, вызвала врача, потом – в союз художников. Валя вспомнила о том, что я по их делам еду в Ермолаевку. Позвонила, к телефону подошла Галя, сказала, что я уже уехал. Пришел участковый врач, прописал успокоительное, сказал, что все документы оформят в больнице. Друзья художники пообещали, что организацию похорон, поминки, даже памятник берут на себя. Мама увезла Димку. Валентина осталась одна в пустой квартире, и вот тут ей стало по-настоящему страшно. Спасла её моя Галя. Позвонила, сказала:
- Ты не уходи никуда. Сейчас Миша приедет, побудет с тобой сколько надо.
Я слушаю её и никак не пойму, почему она Димона к бабушке отправила. Оказалось, боится. Сама точно не знает чего, но никак не может забыть последние слова Евгения. Решила, что если что-то страшное случится, то пусть только с ней. Дима страдать не должен. Понимаю, что если начну её успокаивать, только хуже будет. Налил ещё по стопке. Выпила, но дрожит по-прежнему. Нашёл в аптечке флакон валокордина. Накапал в стопочку сразу семьдесят капель. Это такая доза фенобарбитала, что в сочетании с алкоголем слона с ног собьёт. Валя выпила, как воду. Никакого эффекта. Говорю:
- Давай, я до утра останусь пока холсты в студию отнесу.
Студии в этом доме все на последнем, седьмом этаже. Огромные окна и застеклённые фонари, врезанные в крышу. Валя моментально в меня вцепилась:
- Не уходи никуда! Боюсь.
Ничего не поделаешь. Сижу за неприбранным столом перед пузырьком с валокордином. Валя приносит простыни, плед, подушку. Смотреть на неё страшно. Я решился, накапал ещё капель тридцать. Добавил чуток коньяку. Плеснул коньяку и себе. Выпили, не чокаясь. Валентина к окну подошла, смотрит. Неужели про собаку вспомнила? Говорю:
- Ты бы лучше присела, отдохнула. Сейчас всё равно ничего не разглядишь в этой темнотище.
Она послушно подсела к столу и вдруг уронила голову на скатерть. Спит. Подействовала ужасная смесь. Взял её на руки, отнёс на кровать. Она и раньше не отличалась полнотой, а сейчас стала просто кожа и кости. И горячая, как птичка. Укрыл её, торшер включил, чтобы не пугалась, если ночью проснётся. Потом завалился на свой диванчик, и тоже провалился в беспокойный похмельный сон.
Утром растолкала меня Валя. Одетая, причёсанная. Спокойная.
- Вставай, на работу опоздаешь!

Комбинат бытового обслуживания

Голова гудит. Ещё бы: виски, пиво и коньяк. И стресс, и усталость. Влил в себя чашку кофе, закусил таблеткой «от головы», поплёлся к метро. К началу рабочего дня опоздал, конечно. Иду к нашему завлабу. Хороший мужик, как говорится, свой в доску. Кроме того знает, что если надо ехать в тяжёлую командировку, работать в подшефном совхозе, строить эстакаду или станцию метро, то первыми всегда оказываются Михаил и его группа. Публика беспокойная, склонная гульнуть, но ни разу его не подводившая. Объяснил, в чём дело, отпросился. Отпустил без звука. Благо, мне по должности полагается пропуск «вездеход», позволяющий приходить и уходить с работы в любое время, да ещё с портфелем. В этот портфель я и положил свинцовую упаковку с крестиком.
Выхожу за проходную, нахожу не раздраконенный таксофон. Звоню Ашоту. По такому деликатному делу с работы лучше не звонить: непонятно, что за птица этот Ашот, а наши телефоны прослушиваются постоянно. Режим. В силу ряда обстоятельств я в хороших отношениях с одним из наших особистов. Он как-то шепнул мне доверительно:
- Ты скажи своим оглоедам, чтобы поменьше по казённому телефону трепались. Есть у вас такие «оратели», что уже вполне до пятёрочки договорились .
Дозвонился моментально.
- Ашот? Здравствуйте, Ашот. Я от Андрея. Какого? Который землю копает. Хочу вам одну вещь показать, Может быть, заинтересуетесь. Куда приходить?
Ашот называет адрес. Дальний свет, ехать через всю Москву. Нашёл, наконец. Довоенный могоэтажный дом. В первом этаже магазин. Рядом вывеска «Комбинат бытового обслуживания». Как обычно: химчистка и крашение, прачешная, сапожная мастерская, ремонт одежды, часов, радиоаппаратуры. Наконец, кажется, то, что нужно: табличка «Ремонт бытовой техники». В зале отдельный прилавок: «Ремонт ювелирных изделий».
Подхожу к пожилому приёмщику, спрашиваю, как найти Ашота. Какого? Фамилии не знаю. Договорились сегодня о встрече, он адрес указал. Дедушка неодобрительно покачал головой, обернулся к полуоткрытой двери за его спиной и крикнул что-то по-армянски. Потом мне:
- Проходи, дорогой. Вторая дверь.
За дверью – узкий тёмный коридорчик. Визжит наждак на точиле, гудят ещё какие-то станки, стучит молоток. Как это дед их перекрикивает? Нашёл вторую дверь, постучался. Крошечный кабинетик. За столом молодой парень, худой, с интеллигентным лицом. Рядом подпирает стенку здоровенный детина со зверской рожей. Интеллигент представляется:
- Ашот. С чем пожаловали?
Амбал молчит. Смотрит недружелюбно. Киваю на парня.
- Можно?
Ашот улыбается.
- Это мой друг. От него секретов нет. Показывайте, что там у вас.
- Я вам звонил сегодня. Андрей вас рекомендовал. Вот, поглядите.
Достаю свинцовый свёрточек, пассатижи. Наконец, крестик появляется на свет божий.
- Он у вас, часом, не радиоактивный?
Не дожидаясь ответа, Ашот лезет в стол, достаёт дозиметр. Таких «Соловьёв » в продаже, естественно, нет. Их нам выдали за один день до начала приёмо-сдаточных испытаний одной из линий, чтобы соблюсти все формальности, и не было нареканий у членов комиссии, отвечающих за охрану труда. Прибор молчит.
- Всё нормально. Почему тогда вы его в свинец закатали? И сколько за этот крестик хотите?
- Стандартную цену, по которой вы принимаете драгметаллы. А в свинец закатал не я. Хозяин. Не знаю, почему.
Объяснение, конечно, неуклюжее. Но Ашота, похоже, не волнует.
- Мы не скупаем. Мы только ремонтируем, реставрируем, изготавливаем утерянные части. А оценить могу, но только по весу. Хотя вещь старинная, хорошей работы. И почему вы к нам пришли из-за одной такой вещицы?
На столе у Ашота ювелирные весы явно дореволюционной работы, коробочка с разновесом, пинцет. Взвесил, написал цену на листочке из блокнота. Я не в курсе цен на ювелирку, но сумма показалась мне вполне приличной.
- Вещь не моя. У владельца есть ещё кое что. Украшения, золото, камушки, часы. Если сойдёмся, принесу. А то, что принимаете по весу, меня вполне устраивает. Владелец как раз и настаивает на том, чтобы золото пошло в переплавку. Даже просил меня проследить за этим. Говорит, там почти что килограмм веса, хотя я сам не взвешивал. Только полюбовался. А за этот крестик я бы хотел деньги получить сразу.
- Разумеется. А почему этот ваш друг сам к нам не пришёл? Боится чего?
- Инсульт. Паралич. А лечение дорогое очень. Лекарства импортные.
Он достаёт из верхнего ящика стола тонкую пачку денег. Отсчитывает.
- Вот, пожалуйста. Расписка не требуется?
Смотрит испытующе. Ладно, может думать обо мне, всё, что угодно.
- Какая расписка? Я вам доверяю, вы – мне.
- Я вижу, с вами можно делать дела. Мне Андрей рассказал кое-что. Без подробностей, разумеется. Можете на него не обижаться. Деловая этика. Давайте уж сразу решим: принесёте всё сюда, или мне к вам поехать?
Молчу, не знаю, что сказать. Подумать надо. Беда в том, что посоветоваться мне не с кем. Друзья и знакомые принадлежат к кругу, в котором обручальное колечко или тоненькая цепочка на шее – уже роскошь. Пока я лихорадочно придумывал ответ, за дверью послышались громкие голоса, и в каморку моего ювелира ввалились два парня. Кавказцы, но не армяне, не грузины. Скорее всего, Дагестан или одна из республик Северного Кавказа. Один подцепил цепочку, полюбовался, спрятал в карман. Сказал что-то Ашоту, и все дружно захохотали. Такие вот весёлые ребята. У меня сразу пропала охота продолжать беседу.
- Наверное, лучше нам вместе к хозяину подъехать. Много времени не займёт. Я вам завтра позвоню.
Ашот жмёт мне руку. Остальные внимания не обращают. Тем лучше. С облегчением выскакиваю на улицу, туда, где для меня всё просто и понятно.

Глина и золото

Ну и публика эти парни! За копейку, похоже, зарежут и не поморщатся. А уж если увидят портсигар, набитый золотом и камушками! Кранты–колёса мне, бедному. Им, бандитью, всё равно где. Могут и в Белокаменной нашей башку открутить, а уж если отправиться с ними в Ермолаевку – тем более. Но я уже так напуган чередой несчастных и просто странных и зловещих случаев, связанных в какую-то жутковатую цепочку, что просто не могу заставить себя откопать в золе зловещий свёрток и самому везти его в Москву.
Ладно. Как говорится: на каждый газ есть противогаз. Нужны свидетели. И не посторонние люди, а те, кто уже знает, что случилось в окрестностях Ермолаевки в страшном 1941, а потом в 1958 году и позже. И такие как раз есть. Придя домой, звоню Андрею. После обычных приветствий докладываю:
- Андрей! Помнишь, я говорил о немецкой братской могиле в Ермолаевке. Оказывается, обнаружил её владелец садового участка, когда строил дом точно на этом месте. Раскопал, никому не рассказывая. Останки сложил в большой брезентовый чехол от какой-то аппаратуры, современный, бросил туда же всё, что на участке напоминало о войне, отвёз в лес и закопал. Место знаю точно. Если тебя интересует, приезжай. Как узнал? Знаешь, долгая история, и не для телефона . И на эсэсовца того самого, золотишника, ты хотел поглядеть. Где его квартира я пока ещё не забыл.
- ЗдОрово! Можем хоть в следующее воскресенье приехать. Не заняты пока. К стати, эсэсман этот оказался какой-то важной птицей из центрального аппарата СД в чине гауптштурмфюрера. Интересно, что его к нам занесло.
- Хорошо, жду вас на нашей улице в воскресенье часам к двенадцати. Адрес не забыл?
- Обижаешь, начальник!
Ну, вот. Теперь – Ашот.
- Здравствуйте, Ашот! Я понимаю, что воскресенье – день отдыха. Но у меня это единственный свободный день между двумя командировками. И не знаю, когда ещё удастся вырваться в следующий раз. Госиспытания. Потом сдача в эксплуатацию. Долгая история. Вы не могли бы съездить завтра вместе со мной. Сами на месте посмотрите, отберёте, что сочтёте нужным. Расплатитесь сразу. Это посёлок на сто первом километре, потом ещё километра три по грунтовке. Там мой садовый участок. Пока сухо, доедем без проблем. От вашей конторы если на хорошее машине – часа полтора-два. Мне как? К вам подъехать?
Ашот смеётся. У него очень приятный голос с таким, еле проскакивающим, акцентом и бархатными интонациями. Вообще – приятный человек, и неизменно любезный. Или мне так кажется?
- Вы себя не утруждайте. Отвезём и привезём, куда скажете. Я понял, что вы пока без машины?
- Да. А живу на востоке Москвы, рядом с метро «Семёновская».
- Давайте так. В воскресенье все хотят немножко отдохнуть. Поэтому мы за вами заедем к девяти часам утра. Ждите нас перед выходом из метро. Дорогу покажете. Я думаю, часам к двенадцати будем на месте. За час управимся, и домой.
Получается, что приедем мы или одновременно с Андреем, или, скорей всего, даже раньше. Это плохо. Но делать нечего, менять что-либо уже поздно.
На следующее утро маячу перед станцией метро. Ровно в девять передо мной резко тормозят неприметные бежевые «Жигули» «шестёрка». За рулём давешний мрачный амбал, рядом, на командирском месте – Ашот. На заднем сиденье двое весёлых кавказцев. Как писал когда-то классик: «Ба, знакомые всё лица!» Один из горцев выскакивает из машины, усаживает меня почти насильно, потом садится сам. Трогаемся. Ашот спрашивает:
- Куда едем?
- На Рижское шоссе. На сто первом километре повернём налево, там есть указатель «Ермолаевка». Дальше грунтовка. Я покажу, куда.
Амбал ведёт машину виртуозно. И очень осмотрительно, не нарушая никаких правил. Молчит, естественно. Зато весёлые ребята справа и слева от меня тараторят непрерывно. Потом один из них достаёт непонятно откуда пистолет. Блестящий свежим никелем маленький «Браунинг». Другой, с пренебрежительным «Пхе!», достаёт из-за пазухи вороненый «Вальтер ПК». Понятно, хвастаются обновками. Ашот, не оборачиваясь, строго говорит что-то. Парни неохотно прячут оружие. А я сижу ни жив, ни мёртв.
Успел я рассмотреть оружие повнимательнее. Голову даю на отсечение – тот самый карманный браунинг и тот самый «Вальтер», которые выкопал в лесу Евгений Иванович, и которые я передал Андрею. Теперь они приведёны в порядок, блестят, и патроны, наверняка, свежие. Ясно теперь, как распоряжается найденными трофеями командир отряда «Орлёнок», и что чинит и реставрирует скромная мастерская «Ремонт бытовой техники». Ладно, я не сыщик. В милицию заявлять не буду. Пока. Пока Ашот не получит злосчастную ювелирку и со мной не расплатится. Да и после этого не буду. Заберут эту публику, начнут раскручивать, и всплывёт моё участие. По закону найденные драгоценности, золото и прочие сокровища надлежит сдавать властям, после чего нашедшему и сдавшему выплачивается премия. Всякие левые способы реализации привалившего (вернее, откопанного) счастья караются неслабыми статьями уголовного кодекса. И попасть под одну такую статью мне совсем не нужно.
Я догадывался, что, конечно, не поедет Ашот в одиночку за проклятым сокровищем. Похоже, что он не только скромный служащий Коммунхозовского Дома Быта. В мафии, которая в этом доме обосновалась, «офицер», не иначе. Лицо, которому доверяют немалые деньги и немалые ценности. С эскортом едет. А эскорт из тех отпетых ребят, что меня только что огнестрелом пугали. Влип я всеми четырьмя копытами. А как хорохорился, считал, что самый умный, что не на помойке меня нашли, а в Шелапутинском переулке в роддоме имени Клары Цеткин. Вспоминал старую поговорку, что на каждый газ должен быть противогаз. Вот сейчас встретятся газ с противогазом в опустевшей осенней Ермолаевке, поздороваются, разберутся, кто это свёл их вместе, и для чего. А потом труп мой закопают в лесу неглубоко на радость лисам, крысам и новым хозяевам леса – стаям хитрых и беспощадных гибридов - волкособак. Их сейчас в Подмосковье много развелось. Человека не боятся, и все его уловки знают.
Хотя в машине исправно работала вентиляция, крупные капли пота потекли по спине. Рубашка стала – хоть выжимай. Конвоиры продолжали громко переговариваться через мою голову, часто повторяя «Наташка». Ашот разглядывал мелькавшие за окном грустные пейзажи поздней осени, потом сказал:
- Сколько земли зря пропадает! Хозяина нет.
Я молчу. Мне теперь надо о вечном думать.
Приехали, наконец. На улице кроме нас – никого. Открываю ворота, амбал виртуозно въезжает на стоянку, не задев ни единого кустика. Отпираю баньку (эх, не париться мне больше, не оглаживать нежно берёзовым веником округлости любимой супруги). Взял кочергу, вытащил кирпичи из поддувала, вытянул сумку. Стряхнул золу.
- Пойдём на веранду. Сухо, светло, стол большой.
На веранде Ашот застелил стол чистой белой клеёнкой. Достал из сумки весы, нацепил на лоб часовую лупу, закрыл лицо хирургической марлевой маской, натянул тонкие резиновые перчатки.
- Вы, прямо, как хирург.
- Вещи из земли, лежали рядом с трупом. Что вы дёргаетесь? Мы люди осторожные, своя разведка есть. Можно, конечно, просто потом как следует умыться, спиртом всё протереть. Но так надёжнее. А вы, Миша, зря геройствуете. Про проклятие фараонов слышали? И чего мы всё время на вы? Пора на ты переходить.
- Так на брудершафт не пили.
- Не обязательно. Почему-то слово «армянин» у всех ассоциируется с коньяком, а я вообще его не употребляю.
- Я по профессии инженер-связист. Как только это объявляю, обязательно находится собеседник, который выразительно щёлкает себя по горлу и подмигивает.
- За это вы должны Веничку Ерофеева благодарить.
- Да, он мой коллега. В СМУ-5 Союзсвязьстроя работал.
И тут до меня, наконец, дошло: с человеком, которого убить собираются, никто так разговаривать не будет. А мне пора лечить свои истрёпанные в командировках и отравленные низкосортными напитками нервы. Ашот сначала просто перебирал украшения, раскладывал в каком-то одному ему известном порядке, потом стал очень быстро и сноровисто взвешивать их и записывать результаты в большой блокнот.
- Я камушки выковыривать не буду. Тебе небольшой бонус, вообще они лёгкие и некрупные, так что и твоя прибыль и мои потери очень получатся скромными. Украшения все из низкопробного золота. Есть вообще из позолоченного серебра. Довоенная, иногда даже дореволюционная работа. Но клейма везде есть. Поэтому я и не проверяю кислотой. Металл весь пойдёт на аффинажную фабрику, там отделят примеси, отольют стандартные слитки. В Армении сейчас лучшие ювелиры работают.
- Лучшие в СССР?
- В мире.
Дошла очередь до часов. Ашот достал набор часовых отвёрток, повозился с винтами, осторожно вынул механизм, положил корпус на весы.
- Вот часы - это вещь! Дореволюционная работа. Настоящий «Лонжин». Золото, правда, низкопробное. Тоже в переплавку пойдёт. Как и зубы – это вообще сплав. А вот портсигар плавить жалко. Фаберже. Правда, ширпотреб, но его фабрики. Хорошее серебро. Клейма фирменные в порядке. Почистить, замок починить – загляденье! Миша, ты обратил внимание: украшения все – очень простенькие. Беднота такие носила. Исключение – только часы. Такие могли у старенького дедушки сохраниться на память о лучших временах. Как и вот этот полуимпериал.
Ашот поднял пинцетом старинную золотую монету.
- По всей видимости, эта сволочь эсэсовец инспектировал работу зондеркоманд, или сам руководил расстрелами. Срывал, что мог, у несчастных жертв. Почти все цепочки рваные. И серьги наверняка рвал из ушей.
- Постой! А ты откуда знаешь?
- Что именно?
- Про эсэсовца, могилу.
- Значит так. Дела, которыми мы занимаемся, конечно, власти не одобряют. Но за скупку пункты Уголовного Кодекса не расстрельные, и таким, как я, большие срока не светят. Сырьё идёт в Армению, и вливается в поток, идущий на аффинажные фабрики. Вместе с микросхемами, другими радиодеталями, ювелирным ломом и отходами. Покровители у нас серьёзные, так что бояться нечего. Мы никого не грабим и не убиваем. Но мы никогда не имеем дела с незнакомыми людьми. Клиенты передают друг друга по цепочке. С рекомендациями. Ты поговорил с Андреем. Андрей посоветовал тебе к нам обратиться. И нас предупредил и за тебя поручился. Он умеет разбираться в людях. Мы его знаем не первый день. Вот и всё. И ты не обижайся, но все твои страхи и сомнения так у тебя на лице написаны, что иногда смешно становится.
«Хороший смех» - подумал я, но не стал спрашивать про пистолеты в карманах охранников. Сказал только:
- Но телохранители твои...
- Простые ребята из горных аулов. Дорвались до московских развлечений, куролесят, конечно, но в меру. Не обижайся и, вообще, не обращай на них внимания. Так лучше будет.
- Водителем твоим можно детей пугать.
- Ованес несчастный парень. Вся семья погибла в Маздаке во время землетрясения. Он голыми руками откапывал из-под развалин мать и двух сестрёнок. Но не успел. Поздно. Задохнулись. Вот с тех пор такой. Тоскует очень. Смеяться – улыбаться разучился. А так – добрый, хороший.
- Постой! Я был в Маздаке во время катастрофы. Мы связь аварийную туда тянули. Первыми толчками снесло здание узла связи. Погибла смена, электромеханики, кабельщики, руководство. Мы когда прибыли, проложили кабель через перевал, развернули временный узел в палатках – фургоны аварийно-восстановительной службы не могли пройти по заваленной дороге. Потом местную сеть соорудили. Пары клали прямо по развалинам. Потом вместе с вашими откапывали смену. Восемьдесят шесть человек сидели мёртвые за пультами, в ЛАЗ е, в кабинетах, в щитовых. Никто не пытался убежать. Да и времени у беглецов всё равно не хватило бы.
У меня там жуткий случай был. Мы каждый вечер, прежде, чем свалиться в сон, обычно сидели у костра. Местные связисты и приехавшие на помощь москвичи. Пили то, что удавалось достать. Иначе не уснёшь после увиденных ужасов, смрада развалин и страха замкнутого пространства, который не позволял нам спать под любой крышей. Вот в один такой вечер по кругу ходила бутылка тутовой самопальной водки. Мы не заметили, как к нам подошёл какой-то незнакомый парень из местных, подсел рядом со мной на свободное место, глотнул из горлышка обжигающий самогон. Сказал что-то. Я не понял, но кто-то протянул ему измятую пачку сигарет. Ночной гость вытащил три штуки, две спрятал за околышем кепки, одну взял в рот, привстал, полез в карман за зажигалкой. Из кармана выпало несколько мелких вещиц. Я сначала не понял, что это, подобрал и хотел отдать хозяину. Когда понял, в ужасе бросил на землю два отрезанных пальца с перстнями. Наши местные коллеги среагировали мгновенно. Мародёра сбили с ног, трое прижали его к земле, четвёртый подбежал к сложенному рядом нашему монтажному хозяйству. Вернулся с бухтой тонкого однопарного кабеля. Парень бился, кричал что-то. Его не слушали. Связали руки за спиной, быстро сделали скользящую петлю, накинули на шею. Поволокли к чудом уцелевшему в развалинах платану, перебросили кабель через нижнюю ветвь. Вчетвером потянули за свободный конец. Когда ноги казнимого повисли в воздухе, обмотали кабель вокруг ствола, завязали. Несколько минут парень отчаянно дёргался в петле. Мы молча смотрели на его мучения. Наконец, тело перестало биться, только мелкая дрожь говорила, что он ещё жив. Все вернулись к костру, подбросили дров, закурили. Допили водку. Молча. К лежащим в пыли пальцам никто не притронулся.
- Вот такая история. Я считаю, правильно эти ребята поступили. Всё очевидно. Чем этот парень-мародёр отличается от того эсэсовца, чьё золото нашёл покойный Евгений Иванович?
Ашот как-то странно на меня смотрит, потом кричит своей команде, удобно устроившейся на травке. Ованес берёт из машины стальной чемоданчик. Подходит. Ашот произносит длинную фразу, в которой я различаю только «Маздак», потом достаёт деньги, отсчитывает нужную сумму, протягивает мне вместе с листком блокнота. Аккуратный и точный расчёт. Вале для отчётности. Сумма внушительная. Пересчитываю купюры, прячу в карман куртки. И слышу громкий автомобильный сигнал.
На улицу въезжает знаменитый «Ваня-Виллис» Андрея, за ним – «Додж 3/4» времён второй мировой. И хотя всё хорошо, что хорошо кончается, и новые друзья появились, но мне, в который уже раз, кажется, что я – марионетка в руках каких-то странных и могущественных игроков.
- Поедешь с нами?
- Нет, есть ещё дела с «Орлёнком».
Крепкие рукопожатия. Ованес даже обнимается. Джигиты смеются доброжелательно. Сажусь к Андрею, взмахиваю рукой.
- Вперёд!
Через минуту мы на опушке леса. Отыскиваю поляну, подбежавшую к обочине дороги. Вот она! Вот и старая берёза. Вездеходы легко перескакивают заросший кювет. Андрей и ещё один парень щупами протыкают землю вокруг дерева. Кажется, нашли что-то. В ход идут лопаты. Темп работы меня просто поражает. Крик:
- Брезент!
Ещё несколько минут, и из раскопа поднимается брезентовый чехол, туго обвязанный многожильным проводом.
- Как новенький! Это не война!
- Перезахоронение. Осторожно! Всем отойти!
Андрей в маске-респираторе, резиновых перчатках, плотно застёгнутой штормовке режет проволоку кусачками. Развёрнутый чехол оказывается очень большим. Внутри комья глины, обрубки корней, кости. Ребята ставят рядом с ямой грохот. Начинают перебирать находки. Вскоре в одном ящике уже лежат кости и черепа, в другом – истлевшие остатки амуниции, в третьем – бутылки от шнапса и Рижского бальзама, фляга, пряжки, пуговицы. Нет только смертных медальонов. Андрей, в который раз, перебирает зловещий мусор, растирает комья рыжей глины. Ничего!
- Андрей! Мне говорил Виктор, который помогал отцу перезахоронить останки, что медальоны были, он их собрал. Может быть, они в чехле спрятаны?
Перетряхиваем чехол. Безрезультатно. Но на клапане обнаруживаем кармашек, в такие вкладывают сопроводительную документацию. Лезем в него. Точно! Тряпица, когда- то белого цвета, в ней связанные вместе шесть цепочек с половинками медальонов тёмного металла. Удача! Теперь можно спокойно захоронить останки на немецком мемориальном кладбище в Хмеликах, и навсегда покончить с ночными ужасами в окрестностях Ермолаевки.

Пламя

- Теперь как? Поедем к эсэсовцу?
- Знаете, Михаил, стемнеет скоро, а нам ещё раскоп засыпать надо, прибраться. Я связался с ГДР , с их службой охраны воинских захоронений и с активистами Союза Свободной Немецкой Молодёжи . Передал номер медальона. Они навели справки. Этот тип служил в CD , пропал без вести в 1941 году на Восточном фронте. Числится в списке военных преступников. Если скажем правду, в Хмеликах откажутся его хоронить. И проследят, чтобы мы не закопали его рядом с мемориалом. А врать, и говорить, что это неизвестный солдат Вермахта, я не буду. Кроме того, немцы подтвердили, что эсэсовцев и чинов CD не хоронили. Их трупы по древнегерманскому обычаю сжигали, для чего за войсками СС следовали специальные передвижные крематории, смонтированные на грузовиках. Я вот что предлагаю: через неделю в Хмеликах будут хоронить найденные нами останки. Мне придётся присутствовать. Поедем вместе, потом двинем в Ермолаевку, отыщем могилу, разроем, посмотрим, может ваш художник чего и пропустил. Потом сложим костёр и сожжём эту гадину. До тла! И можно про него забыть.
В назначенное время перед нашим домом остановился всё тот же «Ваня Виллис». Просигналил «Брянской улицей ». Погода с утра хмурилась, и я больше всего на свете боялся, что дождь не позволит нам закончить, наконец, эту затянувшуюся трагедию.
Церемония в Хмеликах была предельно краткой. Пастор прочёл какую-то недлинную молитву. Могильщики опустили маленькие, вроде детских, гробики в заранее выкопанную могилу. За всем этим наблюдал откровенно скучающий представитель посольства ФРГ, судя по всему – в весьма скромных чинах. Потом сопровождавшая его дама положила на могилу несколько белых гвоздик, вид которых как бы говорил о том, что посольство работает в режиме жёсткой экономии. И пара вместе с пастором поспешила к своей машине, громко переговариваясь и смеясь. Что ж – у всех свои заботы. У нас – тоже.
Андрей протянул мне пухлый конверт, достал оттуда ведомость. Я расписался.
- Пересчитай.
- Потом. Нам до темна надо успеть в лес.
Через час мы были в Ермолаевке. Моросил мелкий дождик, но мы всё же решили не отступать. Оставили машину с поднятым тентом на опушке, пошли. Тишина, полное безлюдье. Действительно, грибной сезон заканчивается, а погода такая, что гулять в лесу согласится, наверное, только самый отчаянный сторонник здорового образа жизни. Я не сразу нашёл поляну, где когда-то наша Шерри разыскала несчастного ризеншнауцера. Земля около невысокого холмика была истоптана, холмик наполовину срыт. На склоне в песок вдавлен крест, связанный из двух корявых веток. Андрей поставил на землю канистру с бензином, я расчехлил две сапёрные лопатки. Стали копать. Сняв грунт примерно на один штык, наткнулись на истлевшее кожаное пальто на меху. Осторожно вытащили его. Пальто было крепко обвязано шпагатом. Разрезали. Развернули. Перед нами на остатках меховой подкладки лежала груда костей. Не знаю, в чём тут дело, но мне опять стало страшно. Ведь сколько раз мы во время строительных работ на линиях связи наталкивались на человеческие кости, иногда на целые скелеты, а на подмытых паводком берегах одной из сибирских рек – даже на толстый пласт человеческих тел, жертв репрессий тридцатых годов. Было противно, неприятно, но такого страха, как сегодня, я почему-то не испытывал.
- Андрюш! Давай в темпе сожжём, и ходу отсюда!
Андрей пошуровал в раскопе, ничего не обнаружил, и стал собирать хворост для костра. Я бросился помогать. Потянул втоптанную в землю ветку. Под ней лежал какой-то чёрный комок. Поднял его, повертел в руках, и в ужасе отбросил. Это были кожаные корочки какого-то документа. Бумага уже истлела и распалась, но на чёрной кожаной обложке можно было различить большую свастику. Андрей поглядел.
- Партбилет НСДАП .
И бросил к костям на остатки роскошного когда-то пальто. Больше мы ничего не нашли. Сложили костёр, сверху пристроили пальто с останками, бросили ещё немного хвороста. Потом Андрей щедро полил пальто бензином. Мы отошли подальше, я обмотал сухую ветку припасённой заранее тряпкой, капнул бензином. Стал спиной к ветру. Андрей щёлкнул зажигалкой. Самодельный факел вспыхнул и полетел в сторону погребального костра. Столб пламени поднялся высоко над поляной. Хорошо, что в такое время в лесу не встретишь ни души. Потом пламя осело, горел уже не бензин – хворост. Мы только подбрасывали топливо и следили, чтобы огонь не расползался. Дождь уже не мог погасить разгоревшееся пламя.

Прожорливым червям я не достанусь, нет!
Меня возьмёт огонь в своей могучей силе.
Ведь в жизни я всегда любил тепло и свет.
Предайте же меня огню, а не могиле!

- Откуда это? – спросил Андрей.
- В Бухенвальде над входом в крематорий. Автора не знаю.
- Сволочи они сентиментальные!
Наконец, костёр прогорел. Кости, эсэсовское офицерское пальто, страшный погребальный мусор – всё превратилось в пепел. Дождевые капли падали на кострище, шипели. Мы опять взялись за лопаты. Окопали костёр, стали засыпать. Стемнело. Я на минуту распрямился, воткнул лопату в землю. Меня не оставляло ощущение, что кто-то на меня пристально смотрит. Оглянулся. На краю поляны стоял большой лохматый чёрный пёс. В свете гаснущего костра зажглись его глаза: два оранжевых огонька.
- Джесси!
Пёс повернулся, и исчез в зарослях. Больше я его не встречал. Никогда.

Овраг

Я, признаться, не люблю весь наш пристанционный лес и этот овраг. Давно, когда старшему моему сыну было всего три годика, мы отправились с ним за земляникой. Знали одно ягодное место - полянку на склоне невысокого холма. Перед нами – лужайка, в траве заманчиво краснеют спелые ягоды. За нами – овраг. Уткнувшись носами в землю, ползём по травке. Собираем: одну – себе, одну – в бидончик маме. Слышу:
- Хальт! Хенде хох!
Поднимаю глаза. Над нами, картинно раздвинув ноги циркулем, стоит парнишка лет шестнадцати. На голове пилотка без звёздочки. В руках – одностволка. Целится, сволочь, в меня, дуло смотрит прямо в лицо. Хватаю малыша, загораживаю собой. Он спрашивает:
- Дядя с нами играет?
- Играет, играет.
А придурок твердит одно и то же:
-Хальт! Хенде хох!
И ещё:
- Шнелль!
Телевизора насмотрелся, кретин. Медленно пячусь к оврагу. А он ведёт стволом следом. Не могу отвести глаза от чёрного кружочка дульного среза. Наконец, чувствую под ногами откос и скатываюсь на дно, к ручейку. Грохает выстрел, на голову сыплются сшибленные дробью листья. Беру малыша в охапку, что было мочи бегу по оврагу. Дороги не разбираю, хлюпаю по воде. Подальше от этого страшного места. Через какое-то время опять слышу выстрел. Это уже далеко от нас и, наверняка, не в нас.
Идём домой. Надо бы присесть, воду вылить из кроссовок, но боюсь. Чёрт его знает, где шляется этот паразит. Может, он дури накурился, может, просто с большим приветом. И ещё не наигрался.
Пришли, наконец. Молча сижу, стаскиваю мокрые носки. Меня трясёт. Жена спрашивает, где бидончик с ягодами. Не успеваю ответить, что в лесу остался, сын объявляет:
- Там дядя в лесу с ружьём! Мы с ним в войну играли. Папа как побежит, а дядя как выстрелит: бах!
Иду в сарай, подыскиваю арматурный прут поухватистей.
- Ты чего задумал?
- Пойду в деревню. Он наверняка уже дома. Поищу.
- И что?
- Объясню, что он неправ.
- С ума сошёл! Убьют! Или изобьют до полусмерти. Не пущу!
И не пустила. Я почти не спал эту ночь. Не мог успокоиться. И водка не помогала.
На следующий день приехал шурин. Дружим семьями. Узнал о вчерашнем приключении, сказал, что так это дело оставлять нельзя, пока ещё кого-нибудь не пристрелили. Вооружились арматурой и отправились вершить справедливость. Жёны наши, как не шумели, но на этот раз нас не удержали. В деревне знакомый молочник дядя Петя тут же по описанию определил, от кого это я уматывал вчера, как заяц. Показал дом. Вошли, поздоровались. Сидят дедушка с бабушкой. Отодвинув плечами хозяев, заглянули в горницу. На коврике над кроватью ружьишко висит.
- Сынок дома?
- На северах работает.
- А парень такой молодой у тебя?
- Внук это. Что, опять чегой-то натворил, зараза?
- Сейчас-то он где. Поговорить надо.
- В Москву уехал. Ещё вчера. Днём. Он там в ПТУ учится, в общежитии живёт. Вдруг ни с того, ни с сего подхватился, и на станцию. Так чего он?
Шурин молча подошёл к кровати, сорвал со стены ружьё. Отдал мне. Я переломил ствол. Сунул палец – нагар.
- Стрелял вчера твой выродок?
- Нет.
- Врёшь! Нагар свежий. Он меня чуть не пристрелил по дури. В лесу. В войнушку поиграть захотелось. Потом, видно, сам так перепугался, что ружьё - на гвоздик, и скорей в Москву. Ладно, мы до него ещё доберёмся.
Шурин взял у меня ружьё, вышел на двор, с размаху ударил о бетонное кольцо колодца. Художник–пейзажист, а сила, как у медведя. Только щепки полетели. Бросил искалеченное оружие на землю. Хозяева молчат. Уходим.
- Ну, как? Будем дом поджигать?
- Обязательно!
Но вместо керосинной лавки мы отправились в сельпо. Туда накануне кубинский ром завезли.

Первая встреча

Октябрь – хороший месяц? Мало кому он нравится, особенно его последние дни: холод, дождь, темнеет рано. Непраздничный он какой-то. Был, правда, красный день календаря – годовщина Великой Октябрьской Социалистической Революции. Так отменили его по причине плохой погоды и перехода страны от развитого социализма к дикому капитализму. А вот мы в своей семье уже сорок пять лет в октябре отмечаем самый большой, самый хороший праздник. Сын родился, первенец, продолжатель рода, опора в старости.
Первое своё лето продолжатель рода и утешитель в старости встретил в городе. Боялись мы увести нежную кроху в нашу загородную резиденцию, где вода - в колодце, а прочие удобства - во дворе за углом. Прошёл год, и отважились. Родителям - сплошные волнения, а парню – познание мира. Здесь всё не такое, как в городе. Трава - не на газонах, деревья - не в скверике, лук и огурчики - не в магазине, а с грядки. Чудо – живой огонь в печке! И поутру не трамвай скрежещет на повороте, не радио орёт в соседней квартире – скворец поёт за окошком. По мнению сына, чересчур громко, и он требует:
- Папа, выключи его!
Отважились, наконец, на дальнюю прогулку. Малыш устроился на отцовской шее, вертит головёнкой, любуется пейзажем. Прошли по недлинной нашей улочке. Вот и лес. Ёлки, берёзы. Тропа идёт вдоль глубоких, по-моему, вообще никогда не просыхающих луж. Парень решил спешиться. Классное развлечение – швырять в лужу палки, любоваться брызгами, пугать лягушек. Наконец, наш друг природы устал, попросился на ручки. И мы идём навстречу новым приключениям. Лес всё гуще, темнее. Мальчику не по себе, обнял покрепче папину шею, притих. Наконец, тропа круто забирает вверх, к свету, к теплу. Лес расступается. Мы - на вершине холма.
Высокая густая трава, цветы. Густой медовый аромат. Пчёлы деловито снуют от цветка к цветку. Порхают бабочки. Стрекозы барражируют над холмом, и на виражах вспыхивают в солнечных лучах их перепончатые крылья. А внизу в траве – своя таинственная жизнь. Бегут куда-то жуки, божьи коровки карабкаются по стеблям и стартуют в небо, маршируют муравьи по своим тропам. И над всем этим звенит, переливается песня неведомой птахи. Сынишка стоит, почти невидимый в высокой траве. Потом срывается с места, топает по едва заметной тропке, кричит что-то непонятное, поёт какую-то одному ему известную песенку. Восторг. Падает в травяные заросли, опьянев от запаха трав и цветов, заворожённый музыкой тёплого летнего дня. Подхожу к нему, а он спит. Спит! Перегрузился впечатлениями. Так и спал у меня на руках почти всю дорогу домой. А дома бросился к маме, Рассказать об увиденном и услышанном на своём, только ему и маме понятном языке.
А вечером вышел наш парнишка на крылечко кухоньки, в которой мы обычно ужинали, и пропал. Зовём – не отзывается. Выбегаем за калитку – там его тоже нет. Спрашиваем у соседей – не видели. Вернулись на свой участок, шарим в кустах, заглядываем в парники. Нет его нигде. Заволновались уже всерьёз. Мечемся по саду. Наконец, я заглядываю в дальний угол, до которого у нас руки никак не дойдут. Там только сорняки растут и торчат здоровенные листья хрена, непонятно как туда попавшего. Вот между такими листьями обнаружилась такая знакомая попка, обтянутая полосатыми штанишками. Попка смотрит в небо, а её хозяин лежит на траве, низко опустив голову. Подбегаю. Да-а. Ну, и друзья у тебя, однако. Перед рожицей сыночка сидит на земле здоровенная жаба. Пучит глаза. А наследник наш её спрашивает:
- Тебя как зовут?
Молчит жаба, не отвечает. Гордая.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?