Гоп-стоп

Гоп - стоп

Динамик в коридоре прервал очередную жизнерадостную песенку, пощёлкал, хрюкнул и объявил:
- Винница. Стоянка сорок минут.
Моя историческая родина. Правда, я здесь не был аж с 1947 года.
- Пойдём, посмотрим город.
Жена уже тащит фотоаппарат из футляра.
- Не хочу. Да и что я увижу? Город совсем другой.
- Ну, хоть на вокзальную площадь. И ты расскажешь что-нибудь. Про то, как жил здесь после войны.
- Рассказывать я и в купе могу. Особенно, если вино ещё не всё выпили.
Вообще, происшествия, а то и приключения, судьба выдавала тогдашним мальчишкам щедрой рукой. И никого это не удивляло. Очень уж нелёгкая и непростая жизнь выпала на долю тех, кто уцелел, дожил до победного сорок пятого года.
Почему-то на перроне Винницкого вокзала я вспомнил один такой случай. Не скажу, что приятный, весёлый или поучительный. Но вспомнился именно этот.
Мы здесь прожили год. С октября сорок шестого по ноябрь сорок седьмого. Город после немецких бомбёжек и обстрелов сорок первого и нашего штурма сорок третьего стоял в развалинах. Особенно центр. Ни одного уцелевшего дома. Или мне так казалось? Мы-то жили на окраине, сплошь застроенной белёными одноэтажными домиками. Весёлая и вечно голодная послевоенная безотцовщина. Одеты, кто во что горазд: кто в уцелевшие и не выменянные на хлеб довоенные одёжки, кто – в перешитые немецкие мундирчики или наши гимнастёрки. Немногие – в «трофеи», привезённые из Германии. Обуты соответственно. От нашей родной кирзы до фасонистых чешских туфель или американских ботинок из благотворительных посылок. Зато развлечения – не для слабонервных. Можно копаться в не разобранных до сих пор развалинах в поисках чего-нибудь интересного, можно забраться в обгоревшую коробку школы, там, где на высоте третьего этажа остался швеллер, соединяющий противоположные стены. Идти по нему очень страшно. Внизу – хаос битых кирпичей и обгоревших балок, над головой носятся и орут стрижи, обитающие в развалинах. Свалишься – костей не соберёшь. Те немногие, которые отважились проделать этот смертельный переход, ходили героями и пользовались всеобщим уважением. Но самым рискованным развлечением было хождение на танцы. Естественно, не для того, чтобы там отплясывать. С собой брали целлулоидные пакеты с жёлтым артиллерийским порохом. Однажды нам повезло. Раскапывая развалины, нашли зелёный железный сундучок с дополнительными зарядами. Так вот, если надрезать такой пакет, вставить в надрез свёрнутую бумажку, поджечь и бросить на пол танцплощадки, она подымит-подымит несколько секунд, поползёт по земле, а потом вспыхнет ослепительным белым пламенем, и над головами танцующих поднимется серо-голубой дымный гриб. Правда, насладиться таким зрелищем удавалось нечасто. Пакет чаще всего затаптывали сапогами и успевали вытолкнуть с площадки, а за бесстрашными террористами бросались в погоню все кавалеры: и с полным комплектом рук и ног, и однорукие, с рукавом, заткнутым за ремень гимнастёрки, и одноногие, ловко скачущие на костылях, и даже контуженные, забывающие в это время о своих вечно трясущихся руках, ногах и головах. Пойманным смельчакам объясняли, что они неправы. Объясняли, чаще всего, кулаками. Я в героях не ходил, однако всякое бывало, и однажды всё-таки влип в историю на танцплощадке в нашем городском парке. Но не на танцах, их в тот день не было, а я был в гостях у одной из своих тёток.
Тётка жила на другом конце города. Одинокая женщина, потерявшая своего мужа в первые дни войны. Он был военным строителем и служил действительную в Литве, только недавно присоединенной к Советскому Союзу. Второй раз замуж так и не вышла. Полные семьи в памятном 1947 были в нашем городе скорее исключением, чем правилом.
Единственная линия городского трамвая уже была восстановлена, но такой роскоши, как тридцать копеек на билет, у меня не было. Пришлось идти домой пешком, и торопиться, иначе опоздаешь к ужину. Кратчайшая дорога вела через городской парк. Там уже запустили качели и карусель, поставили несколько скамеек, начали строить танцверанду. Настоящую, с дощатым полом, навесом от дождя, местом для музыкантов и будкой кассира. Это - в будущем, а пока – только штабеля досок, планок, бруса, вкусно пахнущих свежим смолистым лесом. Я остановился, замер. Город пах пылью, неразобранными развалинами, нечищеными сортирами. А тут такое благорастворение воздухов, как любил говорить наш сосед, чокнутый слегка старичок «из бывших».
Пока я стоял, принюхиваясь, из-за штабеля стройматериалов прямо на меня выкатилась тройка незнакомых пацанов. Все, как в форме – в коричневых рубашечках, заправленных в вельветовые штаны до колен. Такие одежонки везли из Германии демобилизованные или офицеры, переведённые служить на родину. Один, наверное, погодок, повыше меня ростом и двое малолеток, вроде меня. Загородили дорогу. Старший стоит ноги циркулем. Говорит отрывисто:
- Кто такой? Фамилия? Что здесь делаешь?
Не иначе, как в войну играют или в шпионов.
- Из Москвы приехал. Пройти дайте.
- Стоять! Я кому сказал: «Стоять!» Иванов! Обыскать задержанного!
Тут я увидел, что у командира висит на правом запястье блестящий стальной прут. Один конец загнут несколько раз и обмотан шнуром. Рукоятка. Прямо, как сабельный эфес, и, как настоящий эфес, заканчивается петлёй, куда продета рука. Другой конец прута тоже аккуратно загнут, чтобы удар был сильнее. Такой штукой по балде получить – мало не покажется. Непонятный парень. Точно - не шпана. Одет хорошо. Говорит по-русски чисто. Поднял своё оружие так, что мне до него не дотянуться, а он первым же ударом мне по лбу влепит, и если сильно, то я, пожалуй, и не встану. Но даже не это самое страшное. Глаза. Взгляд. Я ему ведь ничего плохого не сделал, а увидел такую ненависть, такое презрение и, главное, полную уверенность в своём превосходстве. Как будто я и не человек вовсе. Вот этот взгляд меня просто загипнотизировал.
Мелкая сволочь Иванов тем временем уже шарит по моим карманам. Третий без команды зашёл мне за спину. Стоит. Слышу, как носом шмыгает. Сопляк, а службу знает.
В карманах моих ветер гуляет. Паршивый носовой платок, который командир брезгливо взял двумя пальцами и бросил на землю. А вот в другом кармане – настоящее сокровище, моя гордость. Немецкий складной ножик. Настоящий «Золинген», с «человечками» на единственном лезвии. Подарок старшего брата Женьки, который служил радистом в разведке и, как всякий уважающий себя разведчик, богат был всевозможными трофеями: часами, портсигарами, зажигалками, ножами. Подозреваю, что они попадали в его руки примерно так же, как сейчас дорогой мой ножик к непонятному грабителю. Грабитель повертел ножик в руках, открыл, увидел клейма. Потом спрятал его в карман.
- Ну, ты! Отдай ножик!
- Сейчас как врежу тебе вот этим – не встанешь. Понял?
И он взмахнул своим жутким оружием прямо у меня перед носом. Только свистнуло. Потом скомандовал своим:
- Вперёд!
Повернулся ко мне спиной и спокойно, не торопясь даже, двинул по дорожке. А у меня от страха, досады, отчаяния, буквально стало темно в глазах. Приедет Женька, спросит: «Где подарок?»
Что я ему скажу? Что, как последний трус, позволил себя ограбить?
Главное, враг уже не смотрел мне в глаза. Не пугал страшным взглядом. И я схватил из штабеля леса, завезённого для строительства новой танцверанды, увесистый брусок, достаточно длинный для того, чтобы быть оружием. В два прыжка догнал грабителей. Не замахиваясь, ткнул командира в спину. Вроде, сильно. Но он не упал. Повернулся, поднял своё оружие. Но я успел изо всей силы стукнуть его по голове. Он так и рухнул мордой в землю. Лежит, не трепыхается. Воинство его недоношенное с воплями бросилось наутёк. Может, за подмогой. Тогда сматываться надо. И чем быстрее, тем лучше. Я бросил брус и помчался со всех ног к ограде парка. В этом заборе дыр больше, чем штакетин. Сразу выскочил на крутой склон холма над Бугом, скатился вниз, перешёл с галопа на рысь, с рыси – на шаг. Отдышался.
А вот и излюбленное место сборищ нашей компании. Валяются на песке и спорят: чей это позвоночник с несколькими уцелевшими рёбрами только что выбросила на берег волна от проходившей мимо моторки. Наш или немецкий. Кроме того, в городе побывали ещё и румыны, и даже итальянцы. Про украинскую ортсполицай лучше не вспоминать.
- Ты где пропадал?
- В гостях был у тётки.
- Беги домой, тебя мать ищет.
Пока плёлся на нашу вулiцю Тараса Шевченка, стал в подробностях припоминать своё приключение и остановился на месте в ужасе. Ножик мой родной остался в кармане у главного фашиста! Именно так я успел для себя обозначить главаря грабителей. Это называется: «за что боролись?» И как я посмотрю в глаза своему геройскому старшему брату, когда он приедет к нам на побывку? Полная безнадёга. Искать этих бандюков в чужом городе и трудно и, главное, опасно. Даже если найду, то что? Непонятно, с какой публикой придётся иметь дело, и поддержат ли меня новые друзья из дворовой нашей компании. Стало на душе дуже погано, как говорили мои новые друзья.
Приплёлся. Мама даже, против обыкновения, не стала меня ругать за то, что шляюсь неизвестно где. Скомандовала:
- Умойся, вихры пригладь, садись за стол. Гость у нас.
Гость знакомый. Капитан МГБ. Они недавно вместе с батей ездили по области, каждый, конечно, по своим делам. Просто выделили им одного «ваню-виллис» на двоих. В дороге подружились. Вместе завернули поглядеть, как наши сапёры взрывают бывшую ставку Гитлера, демонтируют всё, что ещё может пригодиться. Сегодня капитан продал отцу трофейный отрез бостона. Шикарный, тёмно-синий. Как раз на хороший праздничный костюм. Такую покупку надо, конечно, обмыть. На столе нехитрая закуска, бутылки «Московской особой» и местного плодово-ягодного вермута, которое здесь называют «плодово-выгодным». После тяжёлого ранения отец не пьёт крепких напитков. Капитан сегодня в штатском. Уже хорошо принял на грудь, ораторствует:
- Счастливый ты, друг! В Москву едешь служить. Москва! Не хрен собачий. Везёт человеку. А мне в этой Хохландии долбанной, служить, как медному котелку. Народ тяжёлый. Сволочи! Чуть ли не половина у фрицев служила. Ну, полицаев, старост там всяких, управу – переловили. Тут, представляешь, даже газета выходила. Редактора главного поймали и повесили только в прошлом году. А шушеру всякую, прислугу, подстилок – ловить - не переловить. Хоть всех в Воркуту переселяй, пусть в шахтах вкалывают. Ладно, ну их всех к стреляной матери. Жалко, конечно, что ты уезжаешь. И поговорить не с кем. Давай, за встречу выпьем! В Москве. И не на Лубянке.
Выпили. Каждый своё. Гость подразвернул отрез, погладил ворсистую ткань.
- Вещь! Да, слушай! Возьми ещё костюмчик мальчиковый, немецкий. Моему огольцу уже мал. Растёт, паразит, со страшной скоростью. Немного прошу. Сам скажешь, сколько. Завтра ординарец мой заглянет, принесёт. Твоему-то точно подойдёт, он помельче моего будет. Ну, по рукам? Хлопнули ладонями, разлили по следующей.
На следующий день ординарец капитана, нагловатый младший сержант принёс и отдал маме газетный свёрток. Стали мерить. Вельветовые штаны до колен, такая же курточка, коричневая рубашка юнг фольк . Мне как раз по росту. И такое странное ощущение: видел я именно этот костюмчик. Недавно. Ладно, натянул штанишки, полез карманы проверять. В одном пусто. В другом – не поверите – мой заветный ножик. Золинген. Ну и ну! Бывает же такое.
- Ладно. Достал ты уже меня своими байками! – это жена заговорила. – Так идём мы в город или как?
- Не хочу.
- Это почему?
- Боюсь старого знакомого встретить. Который спросит: «Где ножик, гад?»

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?