Старый дом

Старый дом

Сюжет не придуман, продиктован реальными событиями. Книга получилась странная, не удивляйтесь: рассказы, с сюжетом, с диалогами, перемежаются очерками, в которых кратко рассказывается о событиях в жизни персонажей, не нашедших места в рассказах. Герои – живые наши соотечественники, жившие в СССР в неспокойном двадцатом веке. Их имена и места, где развёртывается действие книги, я, естественно, изменил.

Старый дом, старый человек Илья Ефимович Бронштейн

Илья - старый человек. Сам не знает, когда это он успел в него превратиться. Казалось бы, ещё вчера был здоровым мужиком, а сегодня - уже такая старая развалина. Сидит дома целыми днями. Вспоминает. Жизнь долгая, интересная. И вспоминается сериями, а иногда ещё короче – кадрами. И почему-то чаще всего вспоминает дедушка, старый дом. В нём прошёл большой кусок его жизни. Важный. Юность. Наверное, решающий, когда приходится выбирать, как жить дальше.
Старый дом умел говорить. Иногда Илье кажется, что это не один дом с ним по вечерам разговаривал, а несколько. Совсем разных.
Весной дом просыпался. То шуршал деловито, то пищал тоненько-тоненько. А когда шумела весенняя гроза, и метались над крышей фиолетовые молнии, дом замирал. Затихал. Ждал, когда кончится ненастье.
Летом успокаивающе шумела листва, ночами ухала неподалёку лесная птица. И дом остывал от дневной жары, трещал тихо, добрым голосом. Иногда к треску примешивались чьи-то тихие шаги, иногда дом даже пел низким женским голосом. А если шёл дождь, то к его шуму добавлялся задорный перестук чьих-то невидимых каблучков.
Осенью летели за окном жёлтые листья, барабанили по крыше дожди. Дом гудел. Бормотал невнятно. И Илья вместе с ним прощался с летом.
Зимой, когда ветер выл в трубах, а в окна стучали замёрзшие ветки тополей, дом стонал, как больной старик. Дряхлый, плохо одетый, дрожащий от холода. Голос тихий, только иногда, после очень уж сильного порыва ледяного ветра, поднимавшийся до жалкого крика. Илья с детства ненавидел зиму. И до сих пор он её не любит.

Местечко

Илья ненавидел зиму. Не из-за морозов, пробиравших насквозь лёгонькую казённую одежонку, не из-за того, что гулянье ему было не в радость, и даже еда становилась невкусной. Не мог забыть ту страшную зиму, когда Петлюра пошёл на Киев.
Илья жил тогда в местечке Ревки с отцом, сестрой Цилей и беременной мамой. Отец Ефим был слесарем, жестянщиком, вообще мастером на все руки. Отслужил в своё время срочную, а в 1904, в недоброй памяти японскую войну, вновь был мобилизован, служил мастером на оружейном складе, во время отступления в Манчжурии пришлось даже повоевать, благо оружием хорошо владел. Был ранен, заслужил солдатского «Егория» и пенсию. Вернулся домой, завёл в местечке свою мастерскую. Илья помогает, постигает премудрости слесарного ремесла. Кроме Ильи, есть ещё в семье сыновья. Старший, Яков - учёный человек, бухгалтер. Живёт в Стриженьске, у него - своя семья. Средний, Матвей - уже год, как мобилизован. Воюет в пехоте где-то на Австрийском фронте, пишет редко, скупо: «Жив, здоров, чего и вам желаю». Мама плачет, боится за него. Говорит: « Отчаянный».
Родное местечко стояло как раз на пути петлюровского наступления. И не было на этом пути ни кайзеровского Рейхсвера, ни офицеров гетмана Скоропадского. Селение прикрывал только малочисленный отряд еврейской самообороны. Понимая, что безнадёжное сопротивление только озлобит нападающих, старики упросили самооборонцев покинуть окопы. Часть бойцов ушла к красным, часть - попряталась. Момент, когда сичевые стрельцы вошли в местечко, семья Илюши поняла сразу: выстрелы, дым, ругань, отчаянный женский крик. Хаим молча вытащил из какого-то укромного места трёхлинейку без штыка. Лёг на пороге, устроился поудобнее, бросил своим:
- Гихер, гихер! Антклойф!
Никто даже с места не сдвинулся. Да и куда бежать? Петлюровцы уже повалили плетень, пошли к хате. Отец выстрелил. Передний стрелец упал. Тато сказал что-то злорадно, потом стрелял молча. Илья считал выстрелы. После пятого подавал отцу обойму. Страха почему-то не было. Ему казалось, что всё это происходит не с ним. Ответный огонь вдребезги разбивал их нехитрый уют. На голову сыпался непонятный мусор. Потом из-за плетня забил пулемёт. Отец повернулся на бок, взял лимонку, вырвал кольцо. Взрыв! «Льюис» захлебнулся очередью. Но отец тоже прижался щекой к земляному полу их халупы. Растеклась кровяная лужица. Люди в синих жупанах и папахах со шлыками встали во весь рост, пошли к хате. Илья замешкался в страхе. Мама с трудом подняла отцовскую винтовку, прижала к животу. Выстрел! Ещё один петлюровец с воплем покатился по земле. Следующий ударил маму по голове шашкой. Страшно закричала Циля. Над головой что-то грохнуло, глаза обожгла вспышка жёлтого пламени. И свет померк.
Когда Илюша очнулся, хата горела. Нестерпимо болела голова. Пощупал. Кожа рассечена, волосы опалены. После уже в госпитале ему объяснили, что, скорее всего, в него в упор стрелял кто-то из винтовки, но пуля прошла чуть выше. На земляном полу лежали трупы мамы и Цили, изрубленные шашками и исколотые штыками. Илья сначала полз, потом поднялся на четвереньки, потом добрался до старого осокоря, росшего возле хаты. Поднялся на ноги. Но ноги не держали, он снова упал на истоптанный снег и пополз. Думал только об одном: как бы стать незаметным и уйти отсюда поскорее. Встал, наконец, еле держась на остро болящих ногах. Оглянулся. Местечко горело. Лежали трупы: женщины, старики, дети.
То, что было с ним после этого, помнил очень смутно. Шёл от хутора к хутору. На некоторых давали кусок хлеба. Рваный кожушок подарили. На других гнали:
- Геть, жидовская морда!
А на одном старенькая бабушка, причитая, дала умыться, промыла рану на голове, присыпала порошком из каких-то трав, завязала чистой тряпицей. Отрезала полкаравая хлеба, перекрестила, подтолкнула слегка.
- Иди, дитятко! Швыдко, швыдко. Тебе здесь неможно. Вон за рекой красные стоят, они приймут.
Он уже всё продумал. Придти к красным. Пусть возьмут в армию. Хоть кем: на всё согласен. Подлечиться, проситься на фронт. Мстить. Он ещё им покажет, жовто-блакитным! Долго искал переправу. Нет нигде. Река уже покрылась льдом, но он человека пока не держит, ломается. Хлеб кончился. Есть хочется мучительно. Кружится голова, в глазах мельтешат чёрные точки. Наконец, решился. Понял, что ещё немного, и останется лежать в плавнях, вмёрзший в береговой припай. Идти по льду было страшно: вдруг затрещит и провалится. И он пополз. Сначала даже разогрелся, но где-то не середине реки силы иссякли. Перестали мёрзнуть руки и ноги. Хотелось только одного – спать. Спать там, где лежит. На льду, который уже казался ему тёплым.
Красноармеец, лежащий со своим напарником в секрете на левом берегу, оторвался от окуляров.
- На, Петро, глянь. Перебежчик?
- У нас с ними пока войны нет. Мальчонка.
- Классовая борьба перемириев не знает. Чевой-то он не шаволится. Замёрз, что ли? Слухай команду старшего по наряду: я поползу, потому, как полегше буду. Держи мою биноклю. Прикроешь, если что.
Скинул шинель. Сдвинул кобуру солдатского нагана на спину. Бросил на лёд плетённую из соломы подстилку, на которой лежал в секрете. Пополз. Лёд прогибался, но держал. Дотащил парнишку до своего берега, укутал в шинель. Скомандовал:
- Вызывай разводящего!
А разводящему доложил по всей форме:
- Товарищ отделком ! Так что доставлен перебежчик с того берегу. Надо бы его в околоток быстро, а то он, гляди, еле живой и в себя никак не приходит.
......................................................................................................
Илья, наконец, открыл глаза. Услышал:
- Живой, еврейчик! Глазами лупает!
- Ты, Шереметев, язык свой попридержи! У нас все нации равны, и нечего тут национализмы разводить.
- Да я что, товарищ Пирогов? Я говорю, оклемался товарищ трудящийся еврей под вашим умелым руководством.
Пирогов только хмыкнул. Пощупал пульс. Оттянул веко.
- Ну, как, герой? Встать сам можешь?
Только тогда Илюша понял, что он - не в раю. В белом – это не ангелы, а люди. Свои. Доктора. И блаженствует он в большой цинковой ванне с горячей водой. Попробовал встать. Голова закружилась сильно. Скорее уцепился за край ванны. Шереметев подхватил, взял на руки, как маленького. Молодая женщина, тоже в белом, закутала в тёплый синий халат. Отнесли в соседнюю комнату, положили в койку на чистую простыню. Голову забинтовали. Помогли влезть в бельё. Дали большую кружку крепкого сладкого чая. Потом кружку бульона. Хлеба белого ломоть. Илья жуёт и плачет. Слышит:
- Чего ревёшь, нарушитель границы? Обидел кто?
Илья только головой мотает. Рот хлебом забит. А слёзы сами текут.
Огляделся. Комната большая. Насчитал двадцать коек. Пустые все. Он - один. А рядом с его койкой стоят двое. Гимнастёрки чудные какие-то: с застёжками на груди. У одного они - красные, у другого – синие. Сапоги начищенные, сияют прямо. На ремнях у каждого - кобура с наганом и шашка. Красота!
Который с синими, расспрашивает, как шёл, что видел. Строгий. Илюша рассказывает. Только что он видел? Армии-то и не видал. Бандиты, они бандиты и есть. Синий послушал, послушал. Говорит:
- Ладно, болезный. Надо тебя в тыл отправить. В Харьков поедешь, в детдом.
- Детдом – это что?
- Приют детский. Собираем бедолаг, кто без родителей остался. Там и обуют-оденут, и в школу пойдёшь. Нам образованные люди вот как нужны!
Другой командир пока молчал. Потом говорит:
- Ты же видишь, его одного отпускать нельзя. А у меня каждый человек на счету. Завтра... Ну, сам знаешь. Пусть пока остаётся. Можно при лазарете, можно при штабе посыльным. Можно и на кухню. Вон, тощий какой.
- Не хочу на кухню! Винтовку дайте!
- Ты её и не поднимешь пока, герой. Лет-то тебе сколько?
- Пятнадцать.
- Стрелять хоть приходилось?
- Отец учил. А когда от Петлюры отстреливался, я ему обоймы подавал.
- Ладно. Отдыхай, поправляйся. Фамилию не забыл?
- Бронштейн.
- Держись, товарищ Бронштейн. С нами не пропадёшь.

Новая жизнь

Вот так началась для Илюшки новая жизнь. Пожилой санитар принёс красноармейскую форму, исподнее, жёлтые заморские ботинки с обмотками. Шинели не нашлось, зато ватник выдали тёплый. И солдатский ремень. Кожаный, с бляхой. Главное - фуражечку с жестяной красной звездой! Велико всё, но носить можно. Подогнали кое-как. Полдня возились. Когда вышел на улицу, там уже полк строится. Командиры - верхами. У госпиталя фуры под брезентом с красными крестами. За ними кухни походные. Обоз.
Подбежал какой-то парнишка, немного старше Илюхи.
- Это тебя из реки вытащили? Давай быстро! Помначштаба требует!
Побежали. Впереди - повозки штабные, тачанки с «Максимами». На одной знамя красное стоит. Караул. В стороне - оркестр. У дороги - вчерашние командиры. На Илью не смотрят. Не до него. Парнишка подсадил Илью в какой-то фургон, дальше побежал. Сидит Илья, ждёт, гадает: дадут ему оружие, или как? Не дождался. Прокричались какие-то команды, грянул оркестр, тронулся полк.
Когда, наконец, дошли до наведённой переправы, смолк оркестр и в фуру заглянул вчерашний командир.
- Ты из самого Стриженьска шёл? Дорогу помнишь?
- Из Ревок. От Стриженьска пять вёрст. Шёл вдоль Снова по левому берегу. Тропками. Повозки не пройдут, узко и болота кругом. Дорога проезжая, где войска пройдут, тоже вдоль Снова идёт, но по правому берегу. Там сёл несколько.
- Толково. Верхами ездил?
- Учил батька.
- Ладно, пойдёшь со мной. Конная разведка. Дорогу покажешь. Пойдём в обход, тропами, где нас не ждут.
Подвели коня. Коновод местный, похоже.
- Сидай, не журысь. Меринок смирный. Если что, я его на повод возьму. Давай, швыдко.
Оружия не дали. В седло сам сел, в поводья вцепился – не оторвёшь. Двинулись. Мерин, и правда, смирный. За коноводской кобылкой держится, как привязанный. Илья даже не ожидал, что так всё повернётся. Вытянулись цепочкой. Командир давешний рядом, следом десятка три бойцов. Дорогу, которую Илюшка три дня одолевал, прошли рысью за несколько часов.
Вот они, Ревки. Украинская половина целая. Дымки из труб. Еврейской вовсе нет. Пепелище. Синагога каменная была: одни развалины обгорелые остались. Спешились в гаю на холме, командир смотрит в бинокль, потом Илье передал. Ему и не надо. И так всё понятно.
- Вон коло церкви дом под железом. Поп наш, отец Павел. Видно, кто-то у него стоит, кони у коновязи рядом. И в шинке - чужие. Тоже рядом кони привязаны. С торбами, значит, надолго.
- Молодец. Глазастый. Ну, орлы, слушай мою команду. Первое отделение – к попову дому. Второе – к шинку. Двух – трёх целенькими оставьте для допроса. Остальных – сами знаете. Третье – перекрыть дорогу в Чернигов. Чтобы мышь не проскочила! Ну, по коням, и вперёд!
- Товарищ командир! Винтовку дайте!
- В бою добудешь, малец. Из нагана стрелял?
- Учил батя. Он оружейный мастер был.
- Держи!
И свой наган, самовзвод офицерский из кобуры достаёт. А у самого ещё на ремне маузер висит. Он его взял, махнул своим.
- В галоп! Без команды не стрелять. Шашки к бою!
И обрушились они на местечко. Петлюровцы красных не ждали, дозоры не выставили. Пока вывалились из домов, пока до оружия дотянулись, их и порубали почти всех. Кто уцелел, согнали к шинку. Туда и поп подошёл.
- Господа товарищи! Кого убили – убили. Я их отпою. Кто в живых остался – прошу, не убивайте. Не берите грех на душу. Ибо не ведают, что творят, злодеи. Евреев наших не всех убили. Я несколько семей в своём доме спрятал. Подойдут сейчас.
Глядит Илья, у отца Павла за спиной кучка народа стоит. Раввин ребе Исраэль, его семья, ещё человек десять. Плачут. Молятся. Ребе говорит:
- Первым делом, похоронить надо убитых, кадиш прочесть. А что потом будет – не знаем. Страшно.
Пока говорили, подошли красноармейцы, гонят нагайками двух хлопцев.
- Вот, оцепили, как приказано было, село. Троих перехватили. Одного убили при задержании, эти двое сами сдались. Оружия при них нет. Признались: бежали в город Петлюру упредить.
- В расход их, чтоб другим неповадно было.
- Господа товарищи! Дети ведь. Прошу, пощадите. Вот матери их стоят, плачут.
- Эх, батюшка! Ведь если бы добежали эти ублюдки до Петлюры, привели бы карателей, то и нам бы досталось, но мы – что, мы - люди военные. Вас бы первого убили за то, что евреев прятали. Не посмотрели бы, что священник. Знаю я подобные примеры. Евреев, чудом уцелевших, тоже не пощадили бы. Видите же, что с местечком сотворили. Вот малой стоит. Пусть расскажет, что с матерью его беременной сделали, с сестрёнкой маленькой. Такое можно простить? Ладно, под замок их всех. Чернигов возьмём, разберёмся.
Поскакали нарочные навстречу полку: дорогу указывать и донесения передать. Бойцы закусывают, чем Бог послал, ждут, когда кухни подойдут с приварком горячим. Илька к своему командиру подошёл.
- Вот, наган ваш.
- Давай. А я тебя ищу. Нашёл своих?
- Убиты все. Товарищ командир! Возьмите меня к себе в эскадрон!
- Ну, я - ещё не комэск. Командир конной разведки первого пролетарского полка имени Мировой Революции. Чинов нам не полагается. Так что, совсем никого?
- Отца, маму, сестру убили. Старшие братья есть. Один в Чернигове служит, не знаю где. В конторе какой-то. Другой в Галиции воевал. Писем уже давно не было. Год скоро. Где искать, тоже не знаю. Так возьмёте?
- Ладно. Будешь при мне ординарцем. Сейчас иди к волостному правлению, там трофейное оружие сложено. Выбери себе драгунку , патронташ, ну ещё, что тебе нужно. Может, шинель подойдёт. Часовым скажешь, я распорядился. Потом быстро ко мне. Коня подберём из трофейных. Ухаживать умеешь?
- У нас при доме лошадь была и корова. Умею.
- Корову не обещаю. Иди!
Не пошёл – помчался. Сначала, конечно, к своему дому. Ничего не осталось. Чего не разграбили – то сожгли. Трупов тоже нет. Потом только узнал: селяне собрали убитых, закопали в общей яме на еврейском кладбище. Дальше поспешил. Напротив церкви – дом волостной управы. В дверях – часовые. Объяснил. А им всё равно. Бери, что хошь. Добро всё в кучу свалено. Шинели, гимнастёрки. Половина - в крови. Оружие тоже как попало брошено. Илья сразу все драгунки собрал, проверил, исправны ли, и как затвор ходит. Выбрал. Потом подсумок взял. Набил обоймами, протирку положил, маслёнку двугорлую под смазку и щёлочь. Бомбу ручную поискал – нету. Шашки все тяжеленные и длинные не по росту. Зато флягу и котелок подобрал. Помятые, но годятся. Собрался уже уходить, видит, под кучей шинелей и жупанов свёрток какой-то. Вытащил. Чёрная шинель с красными кантами. Аккуратно так свёрнута, в свёрток сабелька засунута, сапожки лаковые и фуражка. Прикинул на себя. Подходят, вроде.
Вернулся к своему командиру. А в его хате - военный совет. Полк уже подошёл. Ужинает. Командир махнул только: « Жди». Вечером поздно вышел.
- Поел?
- Да.
- Молодец. Боец не жрамши – хуже волка. Что это у тебя?
- Да вот, шашку не подобрал, нашёл форму какую-то непонятную и саблю.
- Сабелька эта – дерьмо. Декоративная. Вообще, выбрось ты этот трофей к чёртовой матери. Бойцы увидят – засмеют. А могут и рыло начистить.
- Декоративная – это что?
- Ненастоящая. Так, для красоты. Ты ей не то, что Петлюру – курицу не зарежешь. Это синежупанники, видно, дом графа Гейдена разграбить успели.
Про графа этого Илья уже много раз от деда слышал. Дед у него служил лесным сторожем. Уважал. Говорил: « Справедливый. И нежадный».

Поход

Полк подняли на рассвете. Комендантский взвод вывел из клуни давешних пленных, погнал на кладбище. Комполка повторил приказ товарища Троцкого: погромщикам – смерть. Расстреляли. Хлопцев, которых поймали на дороге к Петлюре, тоже. Отец Павел прибежал, когда расстрелянные уже лежали вдоль кладбищенской ограды, комвзвода ходил с наганом, добивал раненых.
Эскадроны строятся на выгоне за околицей. Кони ржут. Они первые тревогу чувствуют. Зачитали бойцам боевой приказ: войти в город Стриженьск, установить там справедливую рабоче-крестьянскую власть. Батареи трёхдюймовок уже выезжают на дорогу. Им начинать. Потом в атаку пойдёт пехота, займёт центр, знаменитый Вал , поднимающийся над древним городом, поднимет пулемёты на колокольни многочисленных церквей. Выбьют Петлюру из города, конница добьёт гайдамаков в окрестных полях, на опушках лесов, на берегах Десны, Снова, Стриженя. А в самом городе подпольщики будут стрелять в спины сичевикам, резать постромки артиллерийских упряжек, откроют двери тюрьмы, подвалов контрразведки.
Штурм был коротким. Петлюровцы, застигнутые врасплох, сопротивлялись вяло. Всё больше удрать норовили. Пока шёл бой, Илюха ни на шаг не отходил от своего командира. А вот пострелять довелось только один раз. Когда поднимались на Вал по шаткой деревянной лестнице, сверху забил «Максим». Скатились со ступенек, залегли. Илья оказался самым крайним. Он со своего места хорошо видел пулемётный расчёт. Одного снял первым же выстрелом. Это тебе за маму. Второй бросил пулемёт, стал отползать. Достал и его. За Цилю маленькую. Не подвела драгунка. И командир поглядел на него с уважением.
К вечеру город очищен от петлюровцев. Кто убит – убит. Кто бежал – бежал. Кончилась бандитская власть. На улицах - красноармейские патрули.
Илья попросился было в увольнение, разыскать старшего брата. Взводный – ни в какую.
- Не жди и не надейся. Не отпущу. По всему видать, утром выступаем. А ты адреса толком не знаешь, в городе не ориентируешься. Уйдёшь, ищи тебя потом по всем закоулкам.
И добавил серьёзно, как взрослому:
- Видишь, город взяли за считанные часы малой кровью. Не ждал Петлюра такого наступления. То ли разведка плохо работает, то ли сам плохо соображает. Отсюда до Киева - сто вёрст. Два перехода суточных. Дорога, считай, открыта. Ежу понятно, надо Киев брать, не теряя зря времени. Пока Петлюра не опомнился, оборону не усилил, резервы не подтянул. Так что сейчас кухни подойдут, похлебаем горяченького, поспим часов пять, не больше. И вперёд!
Так и вышло. На рассвете попили сладкого чая с сухарями и двинулись. Первые сутки вообще шли без потерь. Потом сопротивление стало серьёзнее. Илья после вспоминал, вспоминал, и никак не мог сообразить, что раньше было, что потом. Одно за другим: рейды по незнакомой местности, стычки, перестрелки, стремительное отступление. Потом бежать с донесением в штаб полка, потом рекогносцировка (слово-то какое!): смотреть, значит, и запоминать, где там что. И снова рейды, стычки, перестрелки.
На войне человек быстро взрослеет, если, конечно, сразу его не убьют. Определилось у Ильи место в строю. В бою взвод разбивался на пары: один боец с шашкой, рослый, очень сильный, он стреляет мало, в основном рубит. Второй в паре его прикрывает. Бьёт из драгунки или маузера, если кто нападёт на рубаку. Ему шашка почти что и не нужна. Ребята сразу приметили, что Илюха бьёт без промаха. Парень крепкий, хотя ростом не вышел, в оружии понимает. По молодости не пьёт, на девок смотрит, конечно, но к ним не лезет, робеет. Скромный. Удивились, как это еврей – и такой белобрысый, голубоглазый. Поначалу помалкивал, потом, как водится, всё о себе рассказал. Приняли его. Свой. Отделком взял в пару, когда его прикрывающий в госпиталь попал с перебитой ключицей. Вскоре в трофеях присмотрели для парня шашку. Полицейская, короткая, да ему длинная и не нужна. Просто негоже кавалеристу без шашки. А офицерский наган-самовзвод Илья сам снял с какого-то бедолаги-есаула, попавшегося ему в перестрелке. По этому случаю один из разведчиков, бывший гимназист, сказал, что реакция у Ильи просто первобытная, как у индейца какого-нибудь, куда уж тут тягаться с ним сильно пьющему есаулу.
Большой город Киев. Шагом проехать их конца в конец – целый день потребуется. И красивый – сил нет! Никогда ещё Илюшка не видел такой красоты. Но посмотреть – никак не выходило. В первый день квартирьер привёл взвод в отведённое для постоя помещение: несколько комнат когда-то богатого барского особняка. Баре сбежали, дом захватили местные анархисты, их сменили немцы, потом на несколько дней – красные, потом Деникин и Украинская Народная Республика, потом гетман Скоропадский, потом Петлюра и, наконец, снова красные. И каждая власть норовила что-нибудь спереть, утащить или просто сломать. Спать бойцам пришлось на полу на своих видавших виды шинелях и бекешах. Коней пожалели и отдали им бывший бальный зал, но он коням сильно не понравился. Паркетины так и летели от ударов кованых копыт. Люди привели в порядок оружие и амуницию, в баньку сходили, отоспались. Думали, дальше пойдут, но пока полк их стоял в городе. Разведчиков, чтобы не забаловали, отрядили стоять на карауле в разных советских учреждениях.
В тот день Илюхин взвод караулил вход в городской комитет КПБУ . Может быть, не горком, а Совдеп или Ревком . Илья тогда ещё не научился разбираться в названиях новых властей. Дело несложное: следить за порядком. Большинство посетителей сами приходят: надо, чтобы не толпились. Кого-то под конвоем ведут. Бывает и так: приходит человек сам, а выходит уже под конвоем.
Однажды мелькнуло в толпе удивительно знакомое лицо. Голубоглазый парень, рожа небритая, светлой щетиной заросла. Одет в дырявую шинелишку непонятно какой страны. На башке польская конфедератка рваная (с кого снял?), на ногах опорки – вот-вот развалятся. Прошло полчаса, наверное. Выходит. Важный. Пузом вперёд. Одет в роскошную шубу. Она ему сильно велика, полами грязный тротуар метёт. На голове такая же дорогущая шапка, огромная, еле на ушах держится. Под шубой, правда, как была вшивая рваная гимнастёрка, так и осталась. И опорки - те же.
Ещё полчаса прошло. Бежит тот же парняга назад. Матерится. Шапку в руках держит, полы шубы развеваются. Но на ногах вместо прежних опорок – добротные хромовые сапоги. Илье бы такие. Красному кавалеристу надо в хорошей обувке ходить. Ещё прошло сколько-то времени. Пора караул менять. А Илье уходить не хочется, так ему этот парень на душу запал. И на кого он похож? Ведь точно, видел его Илюха раньше, в прежней своей жизни. Наконец, выходит. Ёлки зелёные! Другой человек. Френч, галифе, фуражечка под красной звездой, шинель длинная кавалерийская. Только сапоги те же, высокие, с шикарными подколенными ремешками. Постоял в дверях, огляделся. Потом повернулся к Илье и спрашивает:
- Товарищ, ты, случайно, не из местечка Ревки будешь?
Илья чуть было драгунку свою не уронил. Брат Мотька!

Брат Мотька

Дождались взводного. Мотька его мигом уговорил. Вот ведь умеет человек: только встретились, поздоровались, а он уже говорит с нашим суровым взводным, как будто они всю жизнь вместе росли и из одной миски борщ хлебали.
Пошли, не торопясь, по городу. Илья рассказал про жизнь в местечке, про петлюровский погром, гибель семьи. Про то, как он в Красную Армию попросился, как служит. Мотька только зубами скрипел, говорил сдавлено: «Душить эту сволочь! Не миндальничать! Всех, под корень! »
Пока говорили, главную улицу посмотрели: Крещатик. Потом свернул Мотя в переулок какой-то, остановился перед неприметной дверью.
- Кабак тут. Артисты собираются, художники, ну и, само собой, жульё всякое тоже. Мы его пока не трогаем. Удобно. Вся эта публика под присмотром. Да и кормят совсем неплохо. Я, пока прятаться не пришлось, часто здесь бывал.
Уселись за столик. Официант старорежимный тут же подскочил, поздоровался. Мотька, не читая протянутую чуднУю книжку в коричневой коже, заказал вина, мяса жареного, мороженого. Что это такое, мороженое, Илья до этого дня вообще не знал.
Потом Матвей о себе рассказал. В марте семнадцатого, когда зачитали им перед строем манифест об отречении государя (Мотя сказал: «Николашки – дурачка»), полк взбунтовался. На следующий день их посадили в теплушки и отправили на фронт воевать с австрийцами. Воевать уже никто не хотел. Братались с неприятелем, офицерам часто не подчинялись. Когда Керенский ввёл на фронте смертную казнь, Матвея арестовали, судили военно-полевым судом, приговорили к расстрелу за большевистскую пропаганду.
От расстрела убежал. Пояснил: «Через сортир». Пробрался в Москву. Участвовал в октябрьских боях с юнкерами. Зимой 1918 г. его послали в Киев. Конечно, на Украине было сытнее, но не в пример опаснее. Гетман Скоропадский, немцы, Петлюра, Деникин, поляки, Махно, многочисленные батьки, Красная Армия. Числился конторщиком в фирме «Продуктив». Чем она занималась, что Матвей там делал, на что жил, не рассказал. Объяснил: «Рано ещё про это говорить.»
В Киеве при Петлюре менял документы и фамилию трижды, был Гронштейном, потом Гронтом и, в конце концов, стал Гронкиным. Однажды попал в облаву и был под конвоем приведён во двор первой киевской гимназии, куда сгоняли призывников. Он, разумеется, служить Петлюре не собирался. Вместе с несколькими отчаянными ребятами ухитрился сбежать из призывного пункта, придушив часового «сичевого стрельца», караулившего задворки гимназии. Потом какое-то время скрывался, голодный и оборванный.
Дождался освобождения Киева Красной Армией, явился в Ревком, получил там роскошную шубу и такую же шапку, «конфискованные» не то у попа, не то у буржуя. Шуба была сильно велика, свисала до земли. Шапка досталась тоже немаленькая. Зато тепло. Пошёл домой и по дороге попался в лапы «союзникам» махновцам. Они польстились на его одёжки, и бедняга был поставлен к стенке на расстрел. Объяснений бандиты не слушали, предъявленный мандат не читали, может быть и читать не умели. Вытряхнули свою жертву из злосчастной шубы и увидели, что на парне вшивые лохмотья солдатской формы и рваные опорки.
- С буржуя снял?
- Ага.
- Что ж ты молчал? Так бы и сказал, а то мандат какой-то суёшь. А чего сапоги не снял?
Не успел Матвей ответить, как его новые друзья увидели на улице человека в сапогах.
- Эй, ты! Ну-ка, швыдко ходи до нас! Бачишь, человек босый, а ты в добрых сапогах гуляешь!
Не дожидаясь дальнейших разъяснений, незадачливый прохожий торопливо стянул сапоги.
- Носи, друг!
И пошли, не торопясь, дальше, вершить пролетарскую справедливость. Оглянулся Матвей – разутого бедняги уже след простыл (зима в этом году морозная). Натянул действительно очень добротные сапоги и пошёл своей дорогой.
Служить Матвея назначили квартирьером Центральной жилищной комиссии при Киевском Ревкоме (или Совдепе ). Уплотнять, значит, буржуев и гнилую интеллигенцию, расселять по барским квартирам доблестных красных бойцов и победивший пролетариат. Но эта служба – не для него. Будет на фронт проситься. Красиво сказал из какой-то книжки: «Пепел отца стучит в моё сердце!» Образованный. И когда успел? Правда, сколько помнит, Матвей вечно что-нибудь читал. Начиная с Торы и Талмуда и кончая Максимом Горьким и другими русскими писателями. А ещё – учебники для реального училища , хотя сам учился года три всего, да и то в хедере . В ешиву учиться так и не отдали, надо было семью кормить. Да он и не рвался.
Наконец, прибежал официант. Тарелочки, хлебница, бутылки с вином и сельтерской водой. Илья с голодухи сразу вцепился в горбушку, жуёт. Мотька только смеётся.
- Да подожди ты! Вон халдей нам мясо тащит.
Поднял официант крышку с внушительных размеров сковороды. Запахло вкусно, но как-то незнакомо. А подавальщик им уже мясо на тарелки накладывает, картошечку жареную подсыпает. Воткнул Илья вилку в мясо и отшатнулся.
- Мотька, это же хазер !
А Мотьке смешно.
- Илюха, ты пойми: начинается новая жизнь. Для всех нас. Для русских, евреев, украинцев, латышей. Жизнь, где не будет погромов, воровства, грабежей. Эксплуатации не будет. Равные права для всех народов. И для всех религий. И для атеистов тоже.
- Это кто?
- Кто в Бога не верит. Как я, всё равно.
- А дедушка Мендель тебя мечтал в ешиву отдать, на раввина учиться.
- Учиться будем. Обязательно. Только не в ешиве. У меня, Илюха, - мечта. Хочу в университете учиться. Историю изучать. Мы ведь теперь сами историю пишем. Тяжело и страшно. Не пёрышками скрипим. Штыками и шашками пишем. И должен же кто-то, в конце концов, всё это записать. Сохранить память. Для детей, внуков. Для тех поколений, кто будет расти чистыми, сытыми, образованными. Пусть знают, каким слезами, потом, грязью и кровью далось им их счастливое будущее.
Официант разлил вино по бокалам.
- Шабское , как вы любите.
- Спасибо, друг!
Тот только головой покрутил. Отродясь его никто другом не называл даже по сильной пьянке. Всё «халдей» да «халдей». А Мотя бокал свой поднял.
- За счастливое будущее! За коммунизм! За мировую революцию!
Сладкое вино Илье очень понравилось. Он до этого, как «бар-мицву» отпраздновали, только раз пил вино на Пасху. Кислое. И никакого удовольствия.
- Мотя! Ты почему столько раз фамилию менял?
- А ты думаешь я сам от московской голодухи в Киев сбежал. Послали.
- Как это послали?
- Как, как? Не маленький, сам должен понимать. С заданием. А Бронштейна сменил на Гронштейна, так как это технически несложно. В царской армии солдатские книжки просто делались. Только не учёл, что Гронштейн уж очень похож на Бронштейн, эта фамилия контру нашу сильно раздражает.
- Почему? Фамилия, как фамилия.
- Ленин - тоже фамилия, как фамилия. У нашего предреввоенсовета РСФСР товарища Троцкого на самом деле фамилия Бронштейн, это все знают. Так что я из Бронштейна в Гронштейна, потом из Гронштейна в Гронта. Не понравилась она мне. Стал Гронкиным. Этих Гронкиных что в Москве, что в Киеве – как собак. Очень удобно для таких, как я. Ладно, хрен с ней, с фамилией. Ты как дальше жить собираешься?
- Как, как? Я воюю в конной разведке. Нравится. Хвалят.
- Ну, воюй, воюй. Пока не убили. Подумай. Ты - пацан ещё. Тебе не воевать, а учиться надо. Что, так и будешь в Красной Армии всю жизнь?
- В школу краскомов поступлю. Потом, может, и в академию. Все говорят, нужны грамотные командиры.
- Эх, Илюха! Да ты ведь неграмотный по большому счёту. Что у тебя за душой? Хедер? И пара лет в училище уездном. Научили тебя до ста считать и свою фамилию подписывать. Нет, тебе сначала надо каких-никаких знаний поднабраться, потом только выбирать, кем стать хочешь. Я тут подумал. Взять тебя к себе я никак не могу. И молод ты ещё, и служба, пожалуй, опаснее, чем на фронте. Давай так. Ты пока, конечно, оставайся в Красной Армии. Служи, но береги себя. Война скоро кончится. Вас вскоре или на юг повернут на Одессу, или на север. С Польшей войны не избежать. Но это, сам понимаешь, не навечно. Я тебя разыщу. Мне это проще. Лишь бы в живых остаться. Ещё и Якова, старшего братца, искать буду. Бундовец наш, небось, забился где-то под корягу и ждёт, когда заварушка кончится.
Вспомнил, наконец, о главном.
- Ну, давай по последней и разбежались. Сегодня в городском театре собрание молодёжи города. Первую на Украине коммунистическую организацию молодёжи собираем. Приходи и хлопцев своих приводи, не стесняйся.

Беда

Не попал Илья вечером в городской оперный театр. Не получилось ораторов послушать. Только вернулся в полк, навстречу - взводный.
- Ну, явился, наконец. Что, выпили малость с брательником? Душевный он у тебя человек. Ладно. Собирайся. Поднимают нас по тревоге. Или в Киеве мятеж, или завтра на рассвете – в поход. А у нас ещё кони не все подкованы. И личный состав с барышнями гуляет, ети их мать!
И закрутилась карусель! Во дворе особняка кузнецы развернули своё немудрящее хозяйство. Уже очередь к ним. Ну, тут всё просто. Оставили Илью за конями присматривать, перед собой в очередь никого не пускать. Остальные – своих собирать. Тут комэск-2 самый нужный человек. Киевлянин, потом студент киевского университета, потом – прапорщик из вольноопределяющихся. Все переулки-закоулки знает: и где выпивку раздобыть можно, и где барышни развесёлые гуляют. Всех – не всех, но большинство личного состава собрали. Построили. Комполка, бывший штабс-капитан из кадровых, идёт, не торопясь, вдоль строя.
- Воинство, мать вашу перетак! Сброд! Пьянь колёсная! Трибунал по вас давно плачет. Ладно, скажите спасибо, что объявлена в городе чрезвычайная ситуация. Караульный полк взбунтовался, отказывается выступать на позиции. Слушай боевой приказ! Выступаем в пешем строю. Задача: оцепить казармы караульного полка. Никого не выпускать. Если какие дураки в расположение полка попрутся – обезоруживать и передавать сотрудникам ЧК. Разведке в конном строю на рысях на станцию Дарница. Задача: встретить предсовнаркома Украинской Советской Социалистической Республики товарища Петровского. Спецпоездом прибывает из Харькова. Доставить в город. Адрес он сам назовёт. Дополнительная охрана и оцепление станции - силами бойцов ЧОН станции Дарница-товарная. Задача ясна? По коням! Командиры взводов – раздать патроны.
Хорошо, коней подковать успели. Комэска патроны получили, ручные бомбы, ракеты сигнальные. Раздали. Хотя не верилось как-то, что всё это – и против своих же красноармейцев.
В Дарнице ждать пришлось долго. Бойцы подошли к ЧОНовскому оцеплению, разговорились с местными. Местные, больше рабочие железнодорожники, рассказали, что караульным полком командует такой Грищенко. Сам тот ещё бандит, кокаинист, припадочный. В полк набирают добровольцев из пленных бандитов, григорьевцев, махновцев, вообще всяких подонков, которые в этом полку от тюрьмы спасаются. Бесчинствуют они ужасно, грабят, воруют, насилуют. Если их перестрелять к чертям собачьим, киевляне только «спасибо» скажут. Илья сразу вспомнил рассказ Мотьки: как его сначала к стенке поставили из-за шубы, а потом подарили сапоги, снятые со случайного прохожего. Наверняка, грищенковцы.
Наконец, подошёл спецпоезд. Паровоз, платформа и два классных вагона. Сгрузили с платформы автомобиль. Вышел Петровский. Простой такой дядька, на начальство никак не тянет. Сел в машину, показал, куда рулить. Кавалеристы машину окружили (прикрывают на всякий случай). Через полчаса были уже на месте. Следом харьковская охрана на двух пролётках подоспела.
Взбунтовавшийся полк забаррикадировался в своих казармах. Судя по окнам первого этажа, небрежно заложенными поломанной мебелью и полосатыми матрасами, серьёзного боевого опыта у этой публики не было. На площади перед казармами шумела толпа. Горожане явно пришли насладиться зрелищем расправы над своими обидчиками. Петровский потребовал к себе Грищенко. Ему ответили, что Грищенко прилёг отдохнуть. В толпе тут же прокомментировали: «Нанюхался». Замкомполка тоже не объявлялся. «Под тем же столом лежит». Говорила с Петровским явно какая-то мелкая сошка. Тянула время. Затянувшиеся дискуссия была прервана появлением двух внушительных размеров автомобилей и двух грузовиков, набитых вооружёнными людьми. Из первого авто вышел невысокий худощавый человек, затянутый в чёрную кожу. В толпе сразу в нескольких местах заорали:
- Троцкий! Троцкий прибыл! Лев Давидыч! Ура!
Оказалось, что вызванный панической телеграммой киевских властей, Троцкий, который инспектировал южный фронт, срочно прибыл через Фастов на центральный киевский вокзал. Его бронепоезд с готовыми к бою орудиями уже стоит на путях, откуда просматриваются казармы взбунтовавшегося полка. Лев Давидович коротко переговорил с Петровским, потом скомандовал:
- Командира первого Пролетарского полка ко мне!
Бывший штабс-капитан подбежал так, как он, наверное, и на императорских манёврах не бегал. Представился. Доложил о готовности.
- Артиллерия ваша где?
- В парке. Применение в черте города не планировалось.
- Артиллерию немедленно сюда. Разместите по периметру казарм. Огонь по моей команде. Сколько вам нужно времени?
- Сорок пять минут, - сказал комполка, радуясь, что пушкарям отбоя не давал.
- Действуйте!
Через сорок минут на улицах, окружающих казармы, уже стояли трёхдюймовки. Затворы открыты, наводчики держат руки на маховиках. Заряжающие и подающие – по местам у открытых снарядных ящиков. Телефонисты - рядом, аппараты подключены.
- Командуйте. Огонь только первыми орудиями каждой батареи. Один выстрел.
- Слушай мою команду! Первые орудия каждой батареи! По окнам первого этажа. Осколочным. Трубка – ноль.
Телефонисты дублируют команды. Дверь на фасаде центрального здания распахивается, оттуда вылетает какой-то человек и мчится к стоящим открыто командирам с криком:
- Не надо!!!
Раньше надо было думать.
- Батареи, огонь!
Снаряды рвутся внутри здания. Сыплются стёкла. В казармах что-то уже горит. Мятежники бегут, распахнув двери, прыгают в окна. Крики, ругань. Их перекрывает зычный голос одного из адьютантов Троцкого:
- Всем назад! На плац. Бегом! Оружие на землю. Разобраться поротно. И стоять там смирно, ждать команды. В случае неподчинения стреляем без предупреждения.
Надо же. У него и рупор наготове. Видно, не с первым мятежом разбираться приходится. Кавалеристы уже приготовились к стрельбе с колена. Защёлкам затворы. Теперь уже комполка, стоящий рядом с Троцким, командует:
- Поверх голов. Целься! Пли!
Залп. Передние остановились, попадали на мостовую. Но задние напирают.
- По врагам революции! Пли!
После второго залпа толпа бежит на плац, он со всех сторон окружён трёхэтажными казармами. Можно укрыться от огня. Отстреливаться никто и не пытается. Перед домами остались только немногие убитые и раненые.
Выждав, пока последний из толпы скроется в проулке, ведущем на плац, комполка командует:
- Первый батальон! Оцепить плац. При любом неповиновении – применять оружие. Второй и третий батальоны! Обыскать казармы. Пожар гасить подручными средствами. Городская пожарная команда на подходе. Оружие собрать. Лазарет! Оказать раненым первую помощь, убитых убрать с улицы.
Бойцы вместе с охраной Троцкого и киевскими чекистами входят в казармы. На улицу въезжает несколько повозок пожарной охраны, запускают паровой насос, тянут брезентовые рукава. Дым редеет, потом совсем пропадает. Только смрад горящего барахла ещё висит в воздухе. И у центрального подъезда растёт гора оружия.
Забрезжил тусклый зимний рассвет. В его свете кое-как построили пленных на плацу. Чекисты их обыскивают. Отбирают припрятанное золото, несданные револьверы, кинжалы, финские ножи. Пойманных с поличным отводят в сторону, ставят под усиленную охрану. Привели, наконец, Грищенко с компанией его приближённых. Тоже обыскали, поставили отдельно. Их, оказывается, вообще в казармах не было. ЧК задержало два автомобиля уже на выезде из Киева. Бежали, значит. При них камушки нашли, золотишко, даже несколько картин из городского музея. Куда собрались, пока не говорят. Попытался атаман что-то объяснить, Лев Давидович его даже слушать не стал. Попрощаться с соратниками тоже не позволил. Увезли в здание ЧК, в подвал. Оттуда, все знают, дорога короткая.
Трибунальские принесли уже оформленные документы. Вооружённый мятеж. За это в Красной Армии могли воинскую часть и расформировать с отдачей под суд революционного трибунала зачинщиков, а могли и всех подвергнуть высшей мере социальной защиты – смертной казни. В случаях, подобных сегодняшнему, часто практиковался расстрел каждого десятого. Старинное изобретение, ещё в Древнем Риме практиковалось под названием «децимация». Льву Давидовичу такое – не в первый раз. Одобрил. Только приказал не пересчитывать личный состав и выдёргивать на казнь каждого десятого, а расстрелять всех, пойманных с несданным оружием и золотом, и добавить к ним зачинщиков, выявленных киевской ЧК. Их и набралось чуть больше сотни. Полк Грищенковский комплектовался без вспомогательных частей и технических служб, так что бойцов в нём было всего около тысячи. Тех, кого миновал расстрел, отвели назад в разорённые казармы. Разрешили взять личные вещи, построили в колонну. Идти им теперь в лагеря трудовой армии, строить дороги и укрепления. Надолго или нет – от них зависит.
Трибунальские тут же, не заходя даже в дом, напечатали нужные документы, Троцкий подписал, расписались и остальные командиры. Приговорённых построили в колонну по три, и повели с казарменного двора в последний путь. Шли молча. Никто не сопротивлялся, не пытался убежать. Бесполезно. Дорога короткая, все знают это место - слободка Сырец. С полком почти что рядом. Дальше - овраги, пустыри, ещё дальше - древняя Кирилловская церковь, еврейское кладбище, больница. В одном из оврагов и закопали расстрелянных бандитов. Пройдут ещё 24 года, снова войдут в Киев немцы, и место это станет символом ужаса, символом массового убийства. Бабий Яр.
К счастью, Илья ничего этого не увидел. Умница командир его пожалел, оставил за лошадями присматривать. Наутро вернулись бойцы, мрачные, усталые. Позавтракали нехотя. Потом команда: всем отдыхать. А после обеда – грузиться в теплушки, и в дорогу.
Красная армия стремительно наступала на юг. Цель – хлебная Херсонская губерния, изобильная северная Таврия, благодатный Крым.
Поначалу наступающие части не встречали решительного сопротивления регулярных белогвардейских частей. Самой большой бедой были многочисленные банды. Гуляли по степи шайки грабителей и мародёров, остатки армий Махно и Григорьева, просто селяне, не торопившиеся отдавать хлеб продотрядам. Вот за ними и охотились. Полк выгрузился в Александровске. Началась привычная боевая работа.
У Ильи был уже настоящий боевой конь. Рослый гнедой жеребец по кличке Варвар. Дружили. Илья коня своего жалел, зря не гонял, всегда находил какое-нибудь лакомство, угостить, когда седлаешь. Чистил, купал, когда выпадала такая возможность. В этом походе недели не прошло, как убили гады его Варвара. Отряд конной разведки проезжал мимо какого-то степного хутора. Шагом, спокойно. Не ждали засады. А оттуда по ним – из пулемёта. Степь ровная, как стол. Не спрячешься. Единственный выход - в конном строю в лоб атаковать этот проклятый «максим». Кто-нибудь, да доскачет. Кто-то и доскакал, а под Ильёй убили коня. Хорошо, что хоть успел ноги из стремян высвободить, упал, но сильно не расшибся. А следующий всадник своего коня не удержал. Не до этого было. Вот и получил Илья подкованным копытом по спине. Оставшиеся в живых разведчики хуторян перебили, хутор, конечно, сожгли, подобрали своих раненых и убитых и поспешили домой. Жестокое было время.
Когда привезли Илью в расположение полка, он был без сознания. Хрипел, при каждом выдохе шла ртом кровавая пена. Полковой хирург сказал потом, что сломано было несколько рёбер, и обломок одного из них проткнул лёгкое. Всю оставшуюся жизнь те, кто видел Илью на медосмотре, в бане или на пляже обращали внимание на странный шрам на его спине. Это был явственный отпечаток подковы. «Откуда он у тебя?» - «Конь наступил». - «А говорят, что на человека не наступит». - «Если под пулемётным огнём, то может». Успели вовремя положить парня на операционный стол. Потом перевезли в Александровск, оттуда санпоездом в Харьков. Хороший там госпиталь. Вышел Илья через месяц, получил свой законный отпуск по ранению, решил съездить в Стриженьск. Какая-никакая, а родина. И если повезёт, отыщется хоть кто-нибудь из уцелевшей родни.
Но видно, сильно не везло ему в этом году. Сняли с поезда в сильном жару. Сыпняк . И ещё почти месяц валялся в жару в Нежине в инфекционном бараке. Лекарств никаких. Выживёшь, если силёнок хватит. У парня хватило. Сказалась здоровая местечковая закваска. Хорошо хоть, документы не пропали. И наган-самовзвод вернули, даже кобуру не заначили, спасибо взводному, который сам его Илюхе в красноармейскую книжку вписал, как наградной. А вот справную форму кавалерийскую, галифе с леями, хромовые сапоги так и не вернули. Выдали рвань, сказали – такую из дезкамеры получили. Буденовку суконную, новую, с красной звездой и ремень с портупеей Илья сам в каптёрке со стеллажа снял. Каптёр хоть и заматерился, но отнимать не стал. После тифа мужики часто припадочными делаются, за свои поступки не отвечают, такой и драться не полезет, сразу шлёпнет тебя из своего шпалера, и иди тогда, жалуйся святому апостолу Петру, который в раю на КПП стоит.

Брат

Война, госпиталь, потом этот барак инфекционный. Вышел первый раз на воздух, худой, страшный, наголо обритый, голова кружится. Доковылял до вокзала. Денег ни копейки. Впрочем, какие там копейки? Все уже забыли давно, что могут быть такие монетки. Даже слово «деньги» редко услышишь. «Совзнаки». И нулей на этих совзнаках – зашибись! Тысячную бумажку редко увидишь. Счёт на миллионы идёт. Их в народе «лимонами» зовут. За коробок спичек «пять минут терпения, пять минут шипения, пять минут вонь, а потом – огонь» как раз «лимон» и требуют. Поэтому мужики всё больше по старинке огнивом из кремня искру вышибают, потом трут раздувают, потом, само собой, прикуривают. Про папиросы давно забыли. Вся Расея махру смолит, цыгарки или «козьи ножки» крутит из любой бумаги, что под руки попадётся. Больше, конечно, из газет, но и книгу хорошую не пропустят. Всё равно народ почти поголовно неграмотный. Книги любит, но больше те, которые на самой тонкой бумаге напечатаны.
Стоит Илья на давно не метеной платформе. Рядом целая кодла спекулянтов с огромными мешками толчётся. Наконец, важно выходит начальник станции в старорежимной красной фуражке. Входной семафор открыт, подходит состав. Несколько дореволюционных зелёных вагонов третьего класса, теплушки, набитая людьми открытая грузовая платформа. Даже один синий, когда-то классный, вагон. Теперь, правда, с пулевыми пробоинами, и часть окон выбита. Состав переполнен. Даже на ограждении старенького паровоза устроился какой-то бородатый мужик, обнимающий невероятных размеров ящик, издали очень похожий на гроб.
Народ ломанулся к открытым заранее дверям вагонов. Как Илья не старался, но ни к одной заветной двери пробиться он не смог. Сил не было. Мешочники не церемонились. Размахивать наганом Илюша никогда бы не решился. Украина, своя же земля, не оккупированная территория. И люди свои, хоть и сволочи. В эту минуту он неожиданно услышал:
- Товарищ командир! А, товарищ командир! А ну, скорей до нас! Трогаемся!
Кричали и махали руками красноармейцы, стоящие в открытой платформе. Казалось, что там нет ни вершка свободного места, но ребята продолжали звать его, а один даже перемахнул через бортик, потащил Илью за собой, подсадил и сам уже на ходу забрался на платформу. Сидевшие плотно мешочники заворчали. Подзывавший Илью красноармеец нехорошо на них посмотрел, осведомился:
- Что, вас сразу с поезда выкинуть, или на следующей станции в ТрансЧК сдать?
Желающих, как и следовало ожидать, не нашлось. Красноармейцев угостили душистым украинским хлебом, подарили солёную рыбку. Перезнакомились. Оказалось, приметили ребята Илью ещё днём, когда он на перроне маялся. А красным командиром посчитали из-за офицерского нагана на щегольской портупее и новенькой буденовки. Все свои, стриженьские. Тоже из госпиталей на побывку едут. Рассказал им Илья свою историю, они его наперебой – в гости. Приободрился парень. Хорошо, когда кругом свои.
Вечером поезд, наконец, остановился на путях черниговского вокзала. Илья сразу помчался в военный комиссариат, в надежде, что успеет там кого-нибудь застать. Никого. Дежурный, молоденький красноармеец запирает двери.
- Ты, товарищ, по какому делу? Завтра приходи, с утречка.
- Из госпиталя. Ранение, контузия, тиф. Отпуск на поправку. Родных ищу. Где у вас переночевать можно?
- Тогда давай, товарищ, со мной. Я в клуб союза красной молодёжи иду. Спектакль сегодня играют. «Мистерия-Буфф» Маяковского. Слыхал про такого? Там сегодня весь наш комсомол собирается. Поспрашиваем народ, кто-никто на ночлег пустит. А завтра подумаем, как можно родных разыскать. Ты из города?
- Из Ревок я. Только там родных не осталось. Убили петлюровцы в погром. А в городе дядька жил. Но не знаю, живой, или нет.
- Клуб у нас – во! Бывшее купеческое собрание. Там и зал со сценой. Когда своя самодеятельность играет, в смысле – любители, как сегодня, когда настоящий театр приглашаем. Оркестры свои: один сифо... нет, симфорический, нет, опять я не так сказал. Большой оркестр, в общем, серьёзную музыку играет. Другой оркестр – народный. Бандуры там, кобзы, бубны и всё такое. Хор народный украинский. Детям школу художественную сделали: рисовать, лепить, вышивать. Коллектив танцевальный. Эти больше гопака пляшут, лявониху. А клуб называется «Молодёжный клуб имени Карла Либкнехта и Розы Люксембург». Слыхал про таких?
- Конечно. Давно у вас клуб этот?
- Год почти. Но с перерывами. У нас, сам знаешь: то наши, то Петлюра, то поляки, то Деникин. Махно ещё и бандиты всякие мелкие. Кто грабит, кто дом под штаб захватывает. А вот клуб наш организовал парень из твоих Ревок. Гронкин такой. Может слышал? Вот малый! Огонь! Мы тут всё спорили: из образованных он, или нет? Вроде и образованный, но жизнь нашу знает, как будто в местечке родился. Собрал группу сочувствующих. Организовали ячейку союза Красной молодёжи. В губкоме партии мандат получил на организацию клуба. Под этот мандат он с ребятами все окрестные имения прошерстил, книги они собрали, мебелишку какую-никакую, что мужики разграбить не успели. Даже роялю приволокли, чёрную. Огромную. Ну, дом починили, как могли. Рабочий народ, всё может.
- Постой, постой! Как ты фамилию сказал? Гронкин?
- Точно. Гронкин Матвей.
- Ах, едрить твою в три господа! Нашёлся!
- Кто?
- Хрен в пальто. Мотька! Братан!
- Постой, ты же мне свой мандат показывал, там ты Бронштейн.
- Бумага бумагой. Я как был Бронштейн, так Бронштейн и остался, а брат при Петлюре под чужим именем жил. Гронкин. Ну, дела!
- Так ты его счас увидишь, братана своего. Он в мистерии этой попа играет.
Когда пришли, представление уже началось. Илье оно очень понравилось. Всё просто, всё понятно. На правой стороне сцены – враги: буржуи, купцы, офицерьё, царь какой-то абиссинский. Слева – наши, рабочий класс. С винтовками. Посередине застрял социал-демократ, меньшевик, соглашатель. Вот только Мотьку Илья никак распознать не мог, хоть и предупредил его красноармеец, что Мотька попа играет. И только в конце, когда победители выстроились на сцене и запели «Интернационал», Илья узнал в худющем парне, только что сбросившем рясу и оставшемся в добела выцветшей солдатской форме, брата. Завопил:
- Мотька! Я здесь! Мотя!
И стал протискиваться к сцене. Толкали его нещадно, и обзывали крепкими словами, но он пёр вперёд, как броневик. Боялся, что сейчас хлопать перестанут, и уйдёт Матвей со сцены неизвестно куда. Зря боялся. Зал вместе со сценой пел «Интернационал», пели даже буржуи и офицерьё. Кто по-украински:

Чуешь, сурмы загралы.
Час расплаты настав.

Кто по-русски:

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов.
Кипит наш разум возмущённый,
И в смертный бой идти готов.

А последний куплет переделали малость, в соответствии с текущим моментом:

Это есть наш последний и решительный бой.
С «Интернационалом» восстал весь род людской.

Илюха, забрался, наконец, на сцену, бросился к брату.
- Мотя! Это я! Не узнал?
Обнялись. Тут и пение кончилось, народ расходится. Матвей говорит:
- Сейчас домой пойдём. К Яшке-бундовцу. Подожди меня здесь.
Сам подбежал к какой-то дивчине, что скромно стояла внизу у лесенки на сцену. Пошептался с ней, потом зовёт:
- Илья, иди сюда. Познакомься: Надежда. Илья – мой родной брат. Надя – моя надежда на счастливое будущее. Мы сейчас проводим Наденьку домой, чтобы никакие лихие люди её не обижали, потом уже к Яше, порадуем его.
Рядом с Надей девушка стоит. Чёрненькая такая, маленькая, складная, как куколка всё равно. Ладошку дощечкой протягивает:
- Лия. Мы с Надей живём по соседству и в одной группе учимся.
- Илья. Конная разведка. А где вы учитесь?
- В учительском институте. На первом курсе пока.
- Когда закончите учёбу, каким наукам будете детей учить?
Она смеётся.
- Всем понемногу. У нас факультет дошкольного и начального образования. А может быть, вообще досрочно выпустят сельскими учителями. На селе нехватка кадров страшная, а народ повально неграмотный или малограмотный. И учебников нет, и тетрадок.
Вот так за разговорами и дошли до их улицы. Темнотища – глаз выколи. Самая окраина. Одноэтажные домики, хатки-мазанки. Мостовой нет. Фонарей тоже. Деревня и деревня. Неуютно как-то. Илья на всякий случай даже кобуру незаметно расстегнул и передвинул поудобнее. Честно признаться, Лия эта ему поначалу не шибко понравилась. Он любил женщин крупных, в теле. Правда, только издали. Никого пока у него не было. И не приходило в голову, что это жизнь его сейчас рядом как птичка скачет и чирикает.
Проводили девушек, пошли домой к Якову. Другой конец города. За Стриженем. По дороге Мотя на правах старшего, стал расспрашивать о планах, как жить дальше. Илья всё больше отмалчивался. Но настырный Матвей не унимался.
- Ну, хорошо. Завтра зайдёшь в военкомат, отметишься. Потом непременно к врачу. В Чернигове очень неплохая больница. У тебя вид – краше в гроб кладут. Хоть тахрихим заказывай. И, вообще, надо тебе из армии уходить. Ты ведь даже не призывного возраста. Шестнадцать лет?
- Семнадцать. И скоро уже восемнадцать исполнится. Не знаешь. Брат, называется.
- Ладно, ладно. Не лезь в бутылку. Слушай, вот такое дело. Ты, наверное, уже сам догадался, что я в ЧК служу. Но такие вещи афишировать не полагается.
- Афишировать – это что?
- Языком трепать не по делу. Так вот, переводят меня из ГубЧК в новую службу. Называется: Чрезвычайная Комиссия по борьбе с детской беспризорностью ДЧК. Партия считает, что это очень важное дело. Гражданская война заканчивается, по стране бродят много тысяч беспризорных детей. Если их сейчас не подобрать, одеть-обуть, накормить, грамоте выучить и другим наукам, им путь один – в банды. Представляешь, что тогда мы получим. Это пострашнее Антанты и Врангеля. Советы сами с этой задачей не справятся. Не хватит ни людей, ни ресурсов. Армия воюет. Одна надежда – на нас, на ВЧК. Должность новая у меня – инструктор-организатор. Откроем в губернии несколько детских домов, будем детишек туда собирать, кормить, лечить, учить. Главное – воспитывать правильно, чтобы выросли борцы за светлое будущее. Иди к нам служить. Благородное дело. Потомки спасибо скажут. Ты по всем статьям подходишь. Боец РККА, отмечен командованием, ранен, происхождение пролетарское. Ты комсомолец?
- Нет. Не получилось пока. Бои.
- Обязательно надо вступать. В Коммунистический Союз Молодёжи Украины. Скоро с Россией объединимся и другими республиками. Будет КИМ – коммунистический интернационал молодёжи. А потом подрастёшь, и в партию примем.
- Ты сам-то в партии?
- В прошлом году вступил в комсомол, в этом – в партию. Кандидат. Полгода уже. Меня в сентябре посылают в Харьков на шесть месяцев учиться на кратких курсах Соцвоса . Но это в сентябре, а работу надо немедленно начинать. Украина и Россия беспризорными детьми переполнены. Нужно подыскивать и приводить в порядок те барские усадьбы, которые не сожгли в революцию, открывать там детприёмники и детдома. Мобилизуем комсомольцев, отыскиваем уцелевших учителей старорежимных. Вот по нашей губернии нашлись подходящие дома в шести больших сёлах и местечках. Названия готовы: детские дома «Имени Розы Люксембург», «Юный Спартак», «Первый дом подростков», «Детдом Невель». На детей смотреть страшно: голодные, грязные, оборванные. Их, первым делом, в бане моют, потом одевают: кого в пролетарские косоворотки, кого - в буржуйские матроски. Что достать удаётся.
- Откуда? Разруха ведь везде.
- Смеяться будешь: буржуи присылают. В основном США. Американская организация помощи голодающим АРА. Чаще всего пшеничную крупу шлют, консервы, сахар, какао, одежду ношеную, но чистую. Так что буржуйские подачки спасли не одну пролетарскую жизнь. Самая беда у нас – это разгрузка и развоз по детдомам. Пока везут – тут стрелки железнодорожной охраны караулят. Следят, чтобы все упаковки целы были. У них с этим строго. Но когда надо из вагонов выносить, на подводы грузить и везти – вот тут в дороге самая грабиловка и начинается. Понимаешь, мой подотдел в ГубДЧК – девять человек: я и восемь девушек.
- Повезло тебе! И девахи, небось, все красавицы.
- Отставить смех в строю. Во-первых: мне никого не нужно кроме моей Надюши. Во-вторых: трудно девушкам образованным мешки таскать. Тяжёлые слишком. В третьих: стрелять они не умеют и не хотят. Говорят, педагогу не полагается из шпалера палить. Так что от бандитов мне одному надо отбиваться.
- Приходилось?
- Пока, слава труду, нет. Я же говорю: грабят не на станции, там народ кругом. Норовят по дороге с телеги стащить. Вот там пришлось пару раз в воздух стрелять и по роже кое-кому заехать. Но без жертв обошлось. Ладно, пришли. Давай о наших делах попозже поговорим. Ты Якова-то не забыл, надеюсь?

Чекист

Гостей уже ждали. Яков, в отличие от братьев, крупный, неторопливый, немногословный. И жена Хана ему под стать: полная симпатичная дама. Сразу видно – городская, воспитанная. Муж её Аннушкой завёт на русский манер. Аннушка накрывает на стол: скатерть белая, посуда красивая. За мамой хвостиком дочурка бегает, катается, как колобок. Помогает. С угощением, правда, не густо. Тяжёлые времена. Хлеб пайковый, аккуратно так нарезан, чтобы всем хватило. Зато картошки с грибами-лисичками – завались. И селёдочка пайковая с лучком. Яков на стол бутылку самогона ставит.
Яков раньше состоял в Бунде. Кто не знает: Бунд – это еврейская социал-демократическая партия. Она была организована даже раньше, чем РСДРП. Объединяла всех – и местечковую бедноту, и образованных столичных евреев. Поэтому прожила недолго, кто пообразованнее и поумереннее – ушли к меньшевикам, отчаянная беднота – к большевикам. Из местечка ведь было два пути: или в революцию, или в бандиты. Правда, был и третий: прозябание в нищете. Но это не для нас, Бронштейнов. Впоследствии братья по классу большевики без лишних колебаний пустили бундовцев под раздачу, так же, как и меньшевиков, эсеров, кадетов, октябристов, монархистов и вообще всех тех, кто рылом не вышел. Так что принадлежностью к Бунду лучше не хвастаться. Теперь Яков – беспартийный, сочувствующий. Служит в губернском исполкоме в финотделе. Образованные люди – редкость, их ценят.
Выпили, как водится, за встречу. Потом Яков стал Илью расспрашивать: какие у него планы на жизнь. А у него, пока, никаких.
- Илька, учиться надо. Обязательно. Понимаешь, мало пока элементарно образованных людей. Очень мало. Государством управляют недоучки. Да, недоучки, или бывшие двоечники, или студенты, отчисленные за что угодно: за революцию, за хамство с преподавателями, за заваленную сессию – этих больше всех. Или вообще партийные выдвиженцы без всякого образования. Они вам накомандуют. И так разруха, а что будет дальше? Вот Мотя хоть немного, но в университете Шанявского лекции послушал, теперь ночами книги читает, во всём пытается разобраться, а ты?
- Что я?
- Почему учиться не хочешь?
- Вот разобьём врагов: Антанту, свою контру – тогда можно учиться.
- Илья, пойми, чтобы всех этих разбить, образованные командиры нужны, а не Будённый с Ворошиловым.
Матвей понял, что встреча братьев всё сильнее пахнет большим скандалом.
- Ша, киндер, ша! Давайте выпьем лучше за нашу революцию. За нашу свободу!
Выпили. Яшка, змей, никак не уймётся.
- Вот вы завтра на службу. Да не маши мне, Аннушка! Все знают, куда. В «красный дом». (В «красном доме» сидела ГубЧК). Там нашего брата, евреев, добрая половина. Это как, справедливо? Получается: в городе живут украинцы и русские, а тайная полиция – еврейская.
- Ну, в ЧК не одни евреи. Латышей много, поляков.
- Час от часу не легче. А украинцы где?
- Есть и украинцы, мало, правда.
- Послушай меня! Вот уже почти две тысячи лет, как разрушен иерусалимский храм, и евреи живут в рассеянии. В диаспоре. Живут тихо. Не высовываются. Зато сохранили веру, язык, культуру. А вы хотите всё это разрушить. И начали активно участвовать в чужой жизни, чужой борьбе. Не боитесь, что это может, в конце концов, привести к катастрофе?
- Нет, Яша! Кроме национальных противоречий на жизнь человечества влияют ещё и классовые. Они оказались сильнее. Мы – интернационалисты. И цель наша – мировое братство всех трудящихся. Счастье для всех, а не отдельное еврейское счастье, русское счастье, украинское. В это верим. За это на смерть идём.
Спорили, спорили, так друг друга и не убедили. Выпили целый самовар морковного чая, и Хана пошла всех на ночлег укладывать.
Ночью, наверное, Яше снилась грядущая катастрофа, Матвею – грядущий рай для всех народов, а Илье – надина подружка Лия: прыгает и чирикает, как воробушек.
А назавтра пришла беда. Сначала-то было всё путём. Попили утром чаю с хлебом. Яков, видя, как Илья в своём хб поёживается, подарил свой старый, довоенный ещё плащ-пыльник. Великоват Илюхе, зато как наденешь поверх гимнастёрки – тепло, хорошо. С таким буржуйским плащом буденовка не смотрится. Яша вздохнул тяжело, протянул свою шляпу, сам летнюю пролетарскую кепочку натянул. И вышёл Илья на улицу барин – барином.
Матвей с Ильёй отправились в свой «красный дом». Ночью прибыл вагон продовольствия от АРА. Стоит на путях опломбированный, надо быстро разгружать и развозить по детдомам. Это шесть адресов. Каждый детдом присылает свой гужевой транспорт, а попросту – телегу, на телеге завхоз и пара старших ребят – грузчики. Нагрузили, расписались в получении, поспешили домой. До сих пор всей этой нехитрой работой руководил Матвей, Илья помогал, учился. Сегодня Матвея вызвали к начальнику ГубЧК по какому-то срочному делу. Илья сам благополучно загрузил пять подвод. Осталась одна, из Невеля. Запоздала почему-то, и приехали на ней только двое парней.
- Чего это вы, ребята, одни? Завхоз где? На кого мне накладную заполнять?
- Заболел завхоз. Пишите вот на него.
А сами друг на друга показывают. Что-то Илье пацаны эти сильно не понравились. Дёрганые какие-то. Волнуются, сразу видно. Опять же, если нет ответственного человека, вместо него бумажка должна приехать – доверенность. А эти пустые прикатили. Илья недолго думал. Ладно, говорит, сам с вами поеду, сдам продовольствие. В этот раз всё ценное прибыло и дорогое: консервы мясные, мука-крупчатка, сахар, какао, масло какое-то непонятное, на коробках пальмы нарисованы. И тючок с рубашками.
Быстро погрузили всю эту хурду-мурду, один парень вожжи взял, другой рядом уселся. Илья на тючках и коробках развалился сзади. Когда в телегу садился, кобуру незаметно передвинул на живот, по-немецки, расстегнул, вытяжной ремешок высвободил. Беду он всегда нутром чувствовал. Так и на этот раз. Когда отъехали уже порядком от города, и дорога пошла лесом, один из парней привстал на телеге и свистнул в четыре пальца, как соловей-разбойник. Раз, другой, третий. Второй поводья натянул, стала телега. Из леса выходят двое. Один одет по-крестьянски, в руках обрез. Другой в сильно потёртом офицерском френче на четыре кармана. Портупея, кольт в кобуре.
- А ну, жидяра, слазь! Поговорим. Быстро, кому сказано!
Нервный бандит. Илья не дурак слезать под расстрел. Выхватил наган. Пока офицерюга затвор передёргивал, получил пулю в лоб. За пять шагов кто угодно не промажет. Второй бандит в сторонке держался, и парень на телеге его загораживал. Пришлось второй пулей парня с мешков снять. Третья - граку в переносицу. Даже не пикнул. Хорошее оружие наган-самовзвод. Оставшийся сирота кулём с телеги упал и в кусты. Не дай бог, приведёт подмогу. И он получил свою пулю в спину. Илья поводья подхватил и погнал приютскую кобылку дальше. Сообразил, что телегу бандиты для верности вперёд пропустили, что до Невеля уже недалеко, а в кустах не взвод сидит, а кучка грабителей, вряд ли хорошо вооружённых. Точно. Сзади бухнул обрез. Раз, другой. И ещё ружьё какое-то. Если и попал кто, так в мешках пуля застряла. Слабое это оружие, им только пугать или в упор стрелять в беззащитного человека.
Лошадка пару вёрст проскакала, стала спотыкаться. Илья с тоской своего Варвара вспомнил. Да уж, какая есть. Главное, что не гонится за ним никто. Слез, повёл в поводу. Вот и Невель. Ворота заперты, у калитки человек ходит нервно. Пенсне, бородка, чёрная пиджачная тройка. Интеллигент.
- Здравствуйте! Вы здесь старший?
- Заведующий детским домом Назаренко Пётр Петрович, к вашим услугам.
- Сотрудник ГубЧК Бронштейн. Можно просто Илья. Вот, продукты вам привёз. Извините за опоздание, но по дороге пришлось с двумя вашими воспитанниками поговорить, и с их друзьями. Прямо скажем, не лучшие люди. Придумали себе занятие – проезжих грабить, продукты отнимать. Я им объяснил, что это нехорошо.
- И где они?
- На дороге лежат. Убиты.
- Кто убил?
- Я. Сначала они пытались убить меня.
- Ужасно. У нас ещё и завхоз наш пропал.
- Как пропал?
- Утром отправился в город за продуктами. Благотворительная помощь пришла от АРА. Знаете?
- Конечно. Я как раз и служу в отделе по борьбе с детской беспризорностью. Сегодня выдавал американскую помощь.
- Вот, уже ночь скоро, а ни завхоза, ни грузчиков, ни продуктов.
- Грузчики кто?
- Ребята из старшей группы. В союзе Красной Молодёжи состоят. Актив. Лучшие мои помощники.
- Завхоз?
- Он простой человек, честный, порядочный. Знаете, на такой должности... Я его давно знаю, сам пригласил на эту работу. За него ручаюсь. И за мальчиков тоже.
- Понятно. Боюсь, беда с ними приключилась. К бандитам попали. У вас все дети на местах?
- В младших группах все. В старших четырёх не насчитали. Тех, кто грузчиками поехали, и ещё двух.
- Что за люди?
- Ох, у меня, знаете, лёгких нет.
- Ясно. Телефон работает?
- В моём кабинете. Я пробовал звонить в город. Молчит.
- Будите старших. Разгрузите подводу. Вот накладная на груз. Сверьте наличие и распишитесь в получении. Лошадку выгулять надо. Боюсь, загнал я её. У вас ещё лошади есть?
- Меринок. Старенький уже, слепой. Воду на нём возим и дрова.
- Тогда будем ждать утра. Сейчас в город идти опасно. Я с трудом от грабителей отбился, и неизвестно, кто там в лесу ещё прячется. Калитку, ворота, двери все – на засов. И дежурных назначьте до подъёма. Парами. Во дворе и в доме.
Сказал, и поплёлся в дом, сел в старенькое кресло в кабинете заведующего, перезарядил наган. И только после этого Илью стала бить дрожь. Честное слово, на фронте легче было и проще. А здесь... Не угадаешь, за каким кустом тебя контра караулит. Под утро только успокоился, задремал вполглаза. Просыпается от громких голосов, хватает наган.
- Эй, братан! Меня не шлёпни!
Мотька! И с ним ещё пятеро чекистов. Под окном кони ржут.
- Рассказывай, давай!
У Ильи камень с души свалился. Рассказал, естественно, всё подробно. Потом заведующий пришёл. Благодарит. Какао предлагает заморское с сахаром. Ребята отказываются. У нас свой паёк, с голоду не помрём. Матвей рассказал, что на трупы у дороги они наткнулись сразу, как только на рассвете подняли по тревоге группу, помчались Илюху искать. Судя по всему, это не серьёзная банда, серьёзных извели уже. Так, недобитки какие-то, голодные и плохо вооружённые. Убитых не подобрали и сразу дали дёру от этого страшного места. С атамана своего только успели Кольт снять американский: такие пушки стали выдавать офицерам с конца 1916 года, когда совсем туго стало с оружием в царской армии. Под конец Матвей сообщил:
- А меня в Москву переводят. Каким-то образцовым детским домом заведовать. Разрешили ещё человека с собой взять. Поедешь?
Илья не дурак. Все знают. Поедет, конечно. С Мотькой – хоть к чёрту на рога, а тут – Москва. Не жук чихнул.
Когда возвращались в город, углядели старый суконный картуз, застрявший в кустах недалеко от дороги, там, где Илья расправился с бандитами. Спешились, стали обшаривать придорожные заросли. Нашли и двух мальчиков-активистов и старичка-завхоза. У дедушки проломлена голова, похоже, обухом топора или прикладом, у мальчиков глубокие колотые раны. Несколько раз пырнули каждого штыком или кинжалом. Судя по всему, когда ехали они в Чернигов за продуктами, парни-предатели вышли на дорогу навстречу подводе, остановили, тогда и вылезли из чащи бандиты. Расправились без стрельбы. Трупы даже не удосужились спрятать. Только оттащили подальше от дороги и бросили в неглубокий лесной бочажок.
Пришлось трём чекистам поворачивать обратно. В детдом, организовать перевозку убитых.

Дворец

Говорят, страшное быстро забывается, если есть хорошие новости. У Илюхи, в его короткой жизни, страшного было – за три дня не объедешь. А хорошее объехать, наверное, и дня много будет. Вот и не надо дни эти считать, надо просто жить дальше. Тем более, что жизнь интересная начинается.
Несколько дней оформлял Илья документы для службы на новом месте и на новой должности – зам. заведующего детдомом по административно-хозяйственной части. А у Илюхи какие могут быть знания, что по административной, что по хозяйственной. За душой только быстрая реакция и меткий глаз, умение управляться с боевым конём, с седла стрелять на скаку. Да ещё жажда знаний, хорошая память. Умом природа не обделила. Не так уж мало, если поглядеть. И ещё оставили ему удостоверение Стриженьской ГубЧК, хотя работать ему теперь в России. Пока это другое государство, но ЧК – она и в Африке ЧК.
Дорога дальняя. Первый раз в жизни едет Илья не в теплушке, не на платформе, не воинским эшелоном. В ГубЧК как посмотрели на его буржуйский пыльника и шляпу, которые он пытался носить поверх своей выцветшей и застиранной солдатской формы, так сразу выписали шинель. Хорошую, длинную, кавалерийскую из старых запасов. В такой одёже не пропадёшь. Паёк ему на дорогу аж на три дня выдали: сала шматок, ржаные сухари и рафинада малость. Махру пайковую на первой же станции, когда за кипятком бегал, на картошечку печёную обменял. Лежит как король на третьей полке под потолком вагона. Сидор солдатский под голову положил, кобуру с наганом подмышкой приспособил, шинелью укрылся. Голову свесил, в окошко смотрит. Велика страна. Если до Москвы три дня тащиться, то страшно подумать, сколько бы пришлось ползти до Владивостока. Кому-то и туда ехать приходится. И разруха везде страшенная, запустение.
В день приезда Илья смотреть Москву не стал. Решил – успеется. Надо на новую работу явиться. Договорился с извозчиком, что тот повезёт его с одного вокзала на другой, а по дороге заедет в Наркомпрос . Адрес вот, на бумажке. Хитрован извозчик за это с него чуть ли не месячный оклад содрал, хоть и видит, змей, что не буржуя везёт. Ладно, не в этом счастье. Зато в Наркомпросе поговорил, с кем надо, адрес уточнил, кучу всякого руководящего материала дали.
Потом пришлось почти полдня ждать паровичок до Ермолаевки, где детдом помещается. От станции ещё полторы версты пешком, и вот он, наконец, пункт назначения. Большой (Илье показалось, вообще, огромный) деревянный дом. Тёмный, мрачный, на первый взгляд, но очень красивый. С многочисленными башенками, балконами, резными, прямо как кружево деревянное, украшениями по фасаду. За ним службы, дома для обслуги, оранжерея и даже скотный двор. Тоже все деревянное, рубленое.
Встретил Илью прежний бессменный (вечный, как он выразился) управляющий домом. Приветливый такой средних лет человек, замашки старорежимные, зовут Николай Иванович. Показал, где Илье жилую комнату приготовили, где контора, где какие службы, лазарет. Историю дома рассказал.
- Построила этот дом в 1898 году госпожа Фидлер, совладелица Казанской железной дороги. Сама, почему-то жить в нём не стала. Разместила пансион для благородных девиц. Потом дом купил у неё богатый купец Ермолаев. Он магазины держал в Москве и Питере, фабрики. Ермолаев дом перестроил, но пансион благородных девиц оставил, и вдобавок к дому купил здесь же немаленький участок земли. Добился, чтобы станция была на железной дороге. Разъезд так и назвали: «Ермолаево». Хотел дачи построить, сдавать приличным людям, чтобы было у него хорошее соседство. Не успел. Революция. Хорошо хоть, сам вовремя за границу сбежал. В 1918 году девиц разогнали, дом передали Наркомпросу. Во дворце сначала был приют для детей из голодающего Поволжья, потом колония для беспризорных. Теперь будет оздоровительный детский дом, для ослабленных детей, которые в санаторном лечении нуждаются. Хотя какая может быть сейчас санатория? Под присмотром будут, и то дело.
- Ничего, Николай Иваныч! Осмотримся, разберёмся, наладим здесь хорошую, правильную жизнь. Нас партия как учит: нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики, вооружённые самой передовой теорией.
Управляла как-то странно поглядел искоса, смолчал. А Илюхе море по колено и руки чешутся.
- Давай, Николай Иваныч, собирай народ. Знакомиться будем!
Договорились начать собрание вечером после отбоя. Благо, учителя и весь прочий персонал живут тут же, в добротных рубленых домах для прислуги, построенных рядом с главным корпусом. До Москвы далеко, всё-таки, ездить долго и небезопасно.
Пошёл Илья осматривать свои владения. Дом трёхэтажный, рубленный из вечных лиственничных брёвен. Только цокольный этаж кирпичный. Красивые подъезды, две башенки на фасаде, всё украшено богатой резьбой. Красота. Но территория запущенная, неубранная. Попросту, грязно везде. Лужи на дорожках. Парк вокруг усадьбы тоже заросший весь. Лес дремучий, да и только. За домом оранжерея. Стёкла выбиты, или спёрли их окрестные мужики. Скотный двор. Скота, конечно, в помине нет. Амбары пустые. Поленница под навесом тоже.
Зато в доме жизнь идёт. На первом этаже на кухне ужин готовят – пшённую кашу чай сладкий. Илья вспомнил, что с утра не жрал ничего. Ну, ему, как временному начальнику (здесь, по всему видно, никакие тайны долго не держатся) сразу выдали миску горячей каши с постным маслом, поставили кружку с чёрным чаем. За этим же столом снимает пробу местный доктор, аккуратный старичок в пенсне со шнурочком. Рядом санитар – молодой парень в застиранном солдатском хб. Хромает сильно. Илья, конечно, спросил:
- Где тебя так?
- Под Касторной. Осколочное. Ногу спасли, но ступни, считай, нет.
Доктор пояснил:
- Нужна обувь специальная, ортопедическая. А где такую сейчас найдёшь?
И добавил, глотая кашу:
- Еда у нас, в общем, калорийная. Но детям нужны обязательно питательные вещества, которые в свежих овощах содержатся, во фруктах. Лук нужен и чеснок, а не то, не дай Бог, зимой пеллагра начнётся. Цинга, то есть. А нам только крупу выдают, муку, масло растительное. Картошку.
- А мясо?
Доктор и подошедший управляющий засмеялись.
- Воблу привозят, мы её замачиваем, суп варим. «Карие глазки» называется. Селёдка тоже бывает. Ржавая, конечно, но есть можно. Редко когда американские мясные консервы перепадают. Ну, это просто праздник.
- Часто такие праздники бывают?
- Раньше более, или менее, а вот последние три месяца – одна пша , постное масло и мука чёрная.
- А кто у вас всеми продуктовыми делам занимался?
- Заведующий наш. Только он.
- Не знаете, за что его арестовали?
Тут управляла заговорил. Да как!
- Наш директор, Викентий Валерианович Романов, был взят под арест в своём кабинете вооружёнными людьми. О его судьбе нам с тех пор ничего неизвестно, так же как и о причине ареста.
Да, непрост наш Николай Иванович. Вообще, к новым названиям сейчас многие с трудом привыкают. Чем плоха должность учителя? Так нет, переименовали всех учителей в школьные работники, сокращённо шкрабы. Язык сломаешь. То, что он назвал Романова на старорежимный манер, а не заведующим, как по документам полагается – это так, мелочь. Привычка. А вот тон! Такая ненависть прорвалась! Ладно, разберёмся.
Пошёл Илья дальше. Заглянул на кухню, в прачешную, в контору. Рядом с конторой кабинет заведующего. Дальше большой спортивный зал. Пустой. Одна табуретка в углу. За ним швейная мастерская, оставшаяся от благородных девиц. Тоже пустая. Швейные машинки, небось, все по окрестным деревням разошлись. Лазарет. С медициной Илья уже познакомился. Тоже пустой. Все здоровые.
На втором этаже повеселее. В нескольких классах вечерние занятия идут. В игровой две девушки с малышнёй нянчатся. Дальше библиотека. Она уцелела. Стоят огромные стеллажи с книгами. Не всё, значит, реквизировали на раскурку соседские мужики. За барьером сидит дедушка божий одуванчик - библиотекарь. И ни одного человека кроме него. За библиотекой актовый зал. На невысокой сцене – огромный концертный рояль. Такой здоровый, что его никто, видно, упереть отсюда не смог. За роялем пожилая учительница музыки. Нарядная. Сама играет, сама слушает. Больше никого нет.
На третьем этаже спальни. Николай Иваныч важно сказал «дортуары», а Илья слово запомнил. Койки целые, бельё чистое. А пол неметеный. Рядом комнаты дежурных воспитателей. Ещё одна дверь. За ней совсем небольшая комнатка. Застеленная свежим бельём койка, письменный стол, шкаф, два стула. На столе кувшин с водой и керосиновая лампа. Ждали, значит.
- Это ваша. Как, устраивает?
- Конечно. А почему лампа керосиновая?
- У нас часто перебои с электричеством, а в двенадцать часов вообще отключают до шести утра.
- Понял, спасибо. Ну, как? Пойдём на собрание?
Его уже ждали. В актовом зале на сцене стол стоит под красной скатертью. Илья его снял, поставил на пол рядом с первым рядом стульев. Посмотрел на собравшихся. Несколько молодых девушек, видно, из последнего класса гимназии . Остальные – пожилые уже мужчины и несколько женщин – преподавательница музыки и те, кто по хозяйству. Двух девушек пригласил вести протокол. Для начала представился, предупредил, что новый заведующий прибудет в течение месяца. Коротко о себе рассказал, чтобы не удивлялись его шинели и буденовке. Предупредил, что с воспитанниками начнёт знакомиться с завтрашнего дня. И перешёл к главному.
- Какие есть ко мне вопросы? В первую очередь, в чём вы нуждаетесь? И по работе, и лично.
Народ видит: новый зам по АХЧ человек, вроде, не опасный. Заговорили.
Учебный год начался, но так и не получили ни тетрадок, ни карандашей.
Линейки, угольники по одной штуке на класс, и та поломана.
Канализация засорилась, дети уже весь парк загадили.
Новых учебников нет. Старыми пользоваться - часть запретили, а какие не запретили, те рваные.
Окна побиты, сквозняки. Одежонка у детей неважная. Скоро простужаться начнут повально.
Дрова до сих пор не привезли. Баню топить нечем и вошебойку. Для кухни дрова берём в лесу, пока лесник не появился. Морозы ударят – все погибнем.
На весь дом две уборщицы по штату. Они не справляются. Прачки вообще нет, воспитательницы и стирают, и убирают, и помогают на кухне.
Циркуляр пришёл за подписью самой Надежды Константиновны Крупской. Об учебниках и библиотечных книгах. Льва Толстого запретить. Достоевского – запретить. Лескова – запретить. Чарскую, которая для детей пишет, запретить. Да там список – в версту длиной. Изъять учебники по истории, литературе и, непонятно почему, по географии. Как учить?
Доски в классах побитые, а мела вообще нет.
Закон Божий отменили, вместо него надо преподавать дарвинизм и основы Марксизма-Ленинизма. Учителей таких пока нет. Как отчитываться будем?
Инструментов никаких нет. Гвоздей тоже. Если что сломается, непонятно, как чинить. И как пилить и колоть дрова. И чем будем зимой снег сгребать.
Когда все откричались, Илья встал, аккуратно подравнял стопку листков с жалобами.
- Значит, так, друзья. Претензии ваши и жалобы все справедливы. Только решить почти все мы своими силами не можем. Поеду в Москву, буду выбивать учебники, тетрадки, карандаши, инструменты. И материалы для ремонта Что смогу, то смогу. Ругайте потом. С книгами и учебниками разберёмся. Кто у нас преподаёт словесность и историю?
Поднялись две руки.
- Давайте, завтра – послезавтра обсудим положение с книгами. Потом поеду в Наркомпрос. Если согласитесь со мной поехать – только спасибо скажу. Но есть и задачи, с которыми мы сами справимся. Чистота в доме, отопление, дороги. Об этом – отдельно. А сейчас – всем спокойной ночи!
Собрал бумажки и полез к себе на верхотуру. Подумал, что на пулемёт в конном строю – и то легче. Сел писать письма на родину. Моте и воробушку Лие. Завтра можно отправить. И что-то Илюху корёжит. Надо вспомнить, что же могло так не понравиться из сегодняшних выступлений и разговоров? Уснуть не может, ворочается на своей девичьей кроватке. Что, что!
И тут его, как говорится, пробило. Продукты. Жаловались на скудное снабжение. Другой бы это проглотил – вся страна голодает. Но он-то знает, как поступает в детдома американская помощь. Исправно поступает. Сам на прошлой неделе возил харчи в Невель. С перестрелкой возил. Много есть охотников до чужого добра. Так, так. Доктор за ужином сказал, что раньше лучше снабжали, а последние три месяца – плохо. Может, воруют? Надо завтра поднять бумаги в директорском кабинете, разобраться в снабжении. Как? Тут не то, что образования, простой грамотности часто не хватает.

Незваные гости

На следующее утро старших детей, кто считался школьным возрастом, собрали в актовом зале. Крик, шум, возня. Девочек совсем немного. В основном, пацаны. Кто стоит, кто на неметеный пол уселся. Щелбаны друг другу раздают, в «жучка» играют. Учителя не вмешиваются, спокойно смотрят на это безобразие. Пожилой математик – его Илья ещё вчера запомнил, как человека рассудительного – пояснил.
- Новое и очень модное направление в педагогике. Полная свобода личности ребёнка. Правда, пока похвастаться нечем. Орда получается, как у первобытных людей. Дикари, иначе. У меня иногда просто руки чешутся отшлёпать какую-нибудь свободную личность по заднице, или уши нарвать, в крайнем случае.
Илья кивнул. И заорал, как перед эскадроном орал их командир Дроздов.
- Встать!!! Кому говорят, встать! Тихо! Слушай меня!
Оторопела пацанва. Так с ними ещё никто не разговаривал. Встали, слушают Илью.
- Ребята! Я – новый заместитель начальника по административно-хозяйственным делам. Скоро и командир, то есть заведующий приедет. Пока я за него. Так вот. Этот дом – ваш. В нём вам жить, пока не окончите школу и не выйдете в большой мир, дальше учиться или работать. Кто, как хочет. А пока надо самим о себе подумать. Кому хочется в дерьме сидеть по уши? Найдётся такой любитель? Так, не вижу. Значит, дураков здесь нет. А если нет, то и поговорить можно. Я сюда пришёл из Красной Армии. Служил в конной разведке. И думаю, что армия – она правильно организована. Вот и мы так же можем. Каждый класс – это отряд. Отряд молодых борцов революции. Как у любого отряда, у ваших тоже должны быть командиры. Командиров сами будете выбирать. С советом учителей согласовывать. Все командиры образуют совет командиров. Это штаб нашей маленькой армии. Вот и будем все вместе решать, как жить дальше.
Зашумел народ. Обсуждают. «Долой» никто не орёт. Ну, это беспризорники, в основном, битая публика. Они никогда сразу на рожон не попрут. Илья не дал им помитинговать, продолжил.
- Знаю, что кормят вас - не ахти. Этим я займусь в первую очередь. Знаю: голодный боец – не боец. С канализацией вашей бедной попробую разобраться, а то весь парк засрали, ходить страшно. А вот чистота в доме и на территории – это ваше дело. Прибираться будем сами, дневальных назначать, как в армии, и субботник назначим привести парк в порядок. И ещё у нас большое дело – надо дом к зиме подготовить, а то помёрзнем, как цуцики. Вопросы есть?
- Клифты тёплые раздадите?
- Обязательно, не замёрзнете. Только не вздумайте их на махру менять.
Заржали.
- Мы махры и так натырим!
А вот и серьёзный парень.
- Так мы, что, как кадеты будем, или, как скауты?
Надо же, образованный попался. Надо его запомнить.
- В РСФСР есть отряды красных скаутов, отряды красных следопытов. Центральный комитет Коммунистического Интернационала Молодёжи считает, что все детские организации надо свести в одну. Предлагают назвать её Всероссийской Пионерской организацией. И это, ребята, совсем не кадеты, не юнкера. Это – младшие братья нашего Комсомола. А сейчас: разойдись по классам!
Перевёл немного дух и пошёл разбираться с канализацией. Сперва заглянул к фельдшеру.
- Здорово, Серёга! Ты случайно не знаешь, как здешняя канализация устроена?
- Знаю! Доктор объяснял. Говорит, она простая совсем. Все трубы от толчков, от умывальников, из бани, с кухни собираются на каждом этаже в общую трубу, а общие идут в подвал в большую трубу. Труба эта закопана на два с половиной аршина в землю, чтобы зимой не замерзала, и выходит в овраг за парком. В овраге этом – поганый пруд, где грязная вода с дерьмом отстаивается и потихоньку очищается.
- Это почему?
- Я сам до конца не понял. Доктор говорил, от света, от воздуха вода от грязи отделяется и в землю уходит, а остаётся твёрдый осадок, его немного совсем. Он на дне оврага остаётся. Опять же, доктор рассказал, что при старых владельцах овраг чистили каждый год, дерьмо это со дна вывозили на поле и запахивали, вроде как навоз. Похоже, что засорилась труба, потому как вода не сходит на всех этажах. Значит, большая труба. Доктор управляле сказал, а тот отмахнулся. Сказал: ты эскалоп, ну и лечи, а не лезь в дерьмо.
- Эскалоп – это что?
- Свинина жареная. Не пойму только, почему управляла так нашего доктора обозвал. А может, не эскалоп, а эскулап? Всё равно непонятно.
- Ладно, хрен с ним с эскалопом. Ты покажи, где овраг.
- Давай я с тобой пойду.
- Да как же ты?
- Спокойно, я уже наловчился с костылём ходить.
Взял костыль, палку-клюшку. Илья выбрал в бывшей дворницкой черенок от лопаты (саму лопату или спёрли окрестные мужики, или воспитанники на базаре на какую ни будь жратву сменяли). Пошли. Прошли весь парк, там, в заборе - калитка, засов ржавой проволокой замотан. Вышли, и вот он – овраг. Рядом. Илья полез вниз по откосу. Видит: точно – торчит из земли толстая цементная труба. Выход из неё заткнут статуей какой-то небольшой: одна голова и плеч немножко. Видно, в парке спёрли. И всё это безобразие засыпано землёй. Лопаты, как назло, нет. Илья ковырял, ковырял палкой – всё бестолку. Тут Серёга сверху кричит:
- Илья! Гляди, чего нашёл. Под забором лежала.
И показывает ломик с приваренным топором. Пешня, которой зимой лёд скалывают. Илья сначала попробовал статую (Сергей сказал – бюст, вот какие слова знает) выковырять. Не вышло. Тогда пешнёй расколол на части, подтолкнул. Как хлынет из трубы! Вонища, хоть беги. Отошли подальше, присели. Серёга цыгарку засмолил.
- Поговорить надо, Илья. Тут такие непонятные дела творятся. Ты видишь, мне ходить пока плохо, больно. Я и сделал себе спальню прямо в лазарете. Ширмой отгородил угол, коечку поставил. Аккурат под окном. И светло, и воздуху больше. И если кто-то говорит на лужайке перед домом, мне всё слышно. Так вот, я ваще-то не об этом.
- Рассказывай, давай.
- У нас, пока директор наш был, всё было путём. Чисто, кормёжка хорошая, дом в порядке содержался. Потом заведующего забрали. За что – никто не знает, нам не говорят. Заместителя у директора не было. Все дела, пока ты не приехал, решал комендант, ну, ты его уже хорошо знаешь, Николай Иваныч. Почти что сразу хуже стали кормить. Иваныч объявил, что срезали деньги на наше содержание. Потом он обслугу поувольнял: прачек, уборщиц, плотника, сторожа ночного. Это всё народ из соседней деревни. Лишились они хорошего заработка, ругались, конечно, страшно, да что поделаешь – сокращение штатов. Я боюсь, что он и меня попрёт, как бы доктор не заступался. Потом ты приехал. Управляющий, ваще, даже не скрывал, как назначение, твоё и нового заведующего, его разозлило. Прямо бешеный стал. А за несколько дней до твоего приезда в доме двое чужих появились. Управляла их где-то прячет, я не понял пока, где. Вечером они лезут в наш подвал что-то искать. Когда в подвал идут, туда ход отдельный с улицы, мимо моего окна проходят. Вот я и услышал кое-что. Понял, что часть клада какого-то они нашли. Ищут остальное, не находят. У нас здесь огроменный подвал, кирпичный. Под всем домом и, похоже, ходы куда-то ещё идут. Подвал без окон, без отдушин. Непонятно, как проветривается. Из дома в него хода нет. Есть только будочка такая в парке. И выходит, что у дома цоколь кирпичный отдельно, а подвал – отдельно.
- Ну, прячет управляла каких-то мазуриков, сам жулик – пробы ставить негде. Заявим в ЧК, там разберутся.
- Ты чего, дурной? Они же тебя убить договариваются. Шлёпнут, потом смоются. Ты не вздумай сегодня в своей светёлке ночевать. Прирежут, как курёнка.
- Да, ладно. Чего пургу гнать. Петлюра не зарезал, Григорьев не зарезал, Врангель не зарезал. Отобьюсь!
- Слушай! Давай переночуй сегодня у меня в лазарете. Сам, может, чего-ничего интересного услышишь.
- Ладно, уговорил.
Остаток дня Илья разбирался с бумагами. Понял, что работа не для него. Что придётся ехать в Наркомпрос, в Главснаб, в Наркомпрод. И главное – в ЧК. А вечером незаметно просочился в лазарет к Серёге. Сергей чистил и смазывал старую берданку уволенного ночного сторожа. Ружьё однозарядное, но сильное, и калибр приличный. Буры с такими винтовками от англичан несколько лет отбивались. Сели в простенках под открытым окном. Свет погасили. Занавеску задёрнули. Молчат, ждут.
Наконец, шаги. И голос. Управляла говорит, вполголоса.
- Иннокентий Петрович! Пора заканчивать поиски. Главное нашли, а папашины картины и посуду даже если найдём, то, как за кордон переправим?
- Это, Николай, моя забота.
- Иннокентий Петрович! Очень сильно рискуем. Не сегодня, так завтра, а ЧК нагрянет обязательно. Этот мальчишка паршивый нас достанет. Уже копать начал, и неизвестно, до чего докопается. Всех перебаламутил, чекистская сволочь. Как собака рыщет, вынюхивает.
- Ты не паникуй, Николай. Телефон оборвал, как я приказывал?
- Сегодня провода перерезал.
- Так чего бояться? У него что, голубиная почта есть?
- Пойдёт в село, там в управе тоже телефон. На станции - и телефон, и телеграф.
- Ну, если так боишься, убей жидёнка к чёртовой матери.
- Никак невозможно. Я сам об этом мечтаю, только тогда точно нагрянет ЧК. Они за своих мстят ужасно. Иннокентий Петрович! Христом Богом прошу: давайте уедем скорее отсюда. И не с пустыми руками ведь.
- Ладно. Действительно, не стоит искушать судьбу. Делаем так: мы с тобой лезем в подвал в последний раз. Вдруг фортуна повернётся к нам лицом. Пантелей собирает вещи. У тебя много?
- Один чемоданчик маленький давно наготове стоит.
- Тогда так: я – в подвал. Ты и Пантелей – за вещами, и тоже в подвал. Вещи оставите у входа. Переодеваемся, как решили. Затемно идём на станцию. Первым паровичком – в Тверь. Там сядем на питерский поезд. Постой, постой! Чего это в такую холодину окно открыто?
- Доктор наш придурошный проветривал и закрыть забыл. Он от всех болезней воздухом лечит. Лекарства-то у большевиков давно кончились.
У Ильи душа ушла в пятки. Но успел, пока управляла гундел про доктора и свежий воздух, лечь на пол под простенком и помог Серёге лечь под соседним окном. Серёга берданку себе под бок придвинул, а Илья кобуру расстегнул. Тут кто-то рывком отодвинул занавеску, пошарил лучом фонарика по пустой комнате. А там только стол, кушетка медицинская и стеклянный шкаф с пузырьками. Нет никого ни под столом, ни под кушеткой. Незнакомый бас:
- Вроде, пусто.
- Ладно, пошли.
Таинственный Иннокентий Петрович подождал, пока Николай с Пантелеем уберутся, оглянулся, медленно пошёл вдоль стены. И тогда Илья, высунувшись в окно, крикнул:
- Стой! Руки вверх!
В ответ – выстрелы. Илюха еле успел присесть. После третьего сообразил, что у незнакомца маузер. Магазин на десять патронов. А у него в нагане только пять. Плохо. Выглянул осторожно. Никого. Куда же он сволочь, делся? В кустах спрятался. Выстрелил. В ответ снова ударил маузер. И снова Илюха жив остался. И четыре патрона остались в барабане. Прикрываясь занавеской, стал всматриваться в разросшуюся шпалеру кустов. Вроде, вот она, тень. Выстрелил. Ответно пролаял маузер. И вдруг над ухом громыхнула берданка Сергея. Он, пока шла перестрелка, незаметно приоткрыл окно, упёр ствол в подоконник и точно влепил свою единственную тяжёлую пулю чуть выше вспыхнувшего дульного пламени маузера. И в парке опять стало тихо – тихо. Но недолго. По дорожке от домиков для прислуги топал Пантелей. В это время в разрывах туч ненадолго показалась луна, и Илья, наконец, разглядел этого таинственного Пантелея. Огромный детина. В руках тащит два неслабых чемодана. Наконец, догадался, опустил их на землю, вытащил из-за пазухи наган. Илья не промахнулся. Теперь остался только лучший его друг – управляющий. Надо бы с ним поговорить, как дошёл он до жизни такой, но поблизости его точно не было, а искать на территории в этой темнотище бесполезно. Если и не ушёл восвояси, то лежит где-нибудь под кустом, и очень даже просто попасть под его выстрел. Ладно, рассветёт – разберёмся.
Стрельба разбудила детей и воспитателей. Дежурные поступили грамотно: не выпустили детей на улицу, заставили лечь, по возможности, на пол в спальнях. Самые храбрые вышли из своих квартир, подошли поближе. Илья заорал:
- Товарищи! Преступников трое. Двое убиты, один где-то прячется. Всем зайти в дом. Детей не выпускать. Квартиры запереть. Если будут попытки влезть, поднимайте тревогу.
- Как?
- Как умеете. Кричите громче. И ещё: кто разбирается в телефоне? Телефон молчит.
Подошёл пожилой мужчина, донашивающий форменную тужурку и фуражку с молоточками. Илья вспомнил: учитель физики, химии и математики.
- Позвольте, я посмотрю.
И пошёл в директорский кабинет.
Илья сначала хотел подойти к трупам, перетащить в дом. Помогать ему никто не согласился. Действительно, страшно быть мишенью для притаившегося в кустах убийцы. Всё же к Иннокентию Павловичу он подбежал, подобрал выпавший из руки маузер. Труп волоком протащил по земле к крыльцу. Там уже устроился Сергей: добровольцы притащили ему несколько тюфяков и он залёг за импровизированным бруствером, выставив ствол своей берданки.
Дети, которые поначалу никак не могли угомониться, постепенно успокоились, шум в спальнях затих. Только Илья, дрожа от возбуждения, сжимая наган, шастал по коридорам первого этажа и поминутно осторожно выглядывал в окна. До рассвета оставалось ещё часа три, как физик-химик-математик громко позвал:
- Илья Ефимович! Вы где? Есть связь. Кто-то провода оборвал и концы спрятал.
Илья опрометью бросился в контору, схватил трубку, покрутил индуктор. Станция отозвалась сразу: ночь на дворе. Так же быстро отозвался и дежурный в ГубЧК.
- Дежурный Максимов слушает.
- Детский дом «Ермолаево». Зам. заведующего по адмхозчасти Бронштейн. Нападение. Нападавших, похоже, трое. В перестрелке двое убиты. У нас все целы.
- Перезвоните в УГРО.
- Это не грабители. Это контра какая-то. Что-то искали. Я сам сотрудник ДЧК. Убитый, похоже, из бывших хозяев.
- Ладно, высылаем наряд.
Наряд приехал на рассвете. Видавший виды «Руссо-балт» с чекистами и грузовичок с отделением бойцов ЧОН . Прочесали парк, обыскали примыкающий к дому посёлок. Никого. Трупы занесли в лазарет. Тот, кого управляющий называл Иннокентием Петровичем, рослый мужик средних лет, весь в коже. На плечевом ремне – кобура маузера. Рядом с трупом валялась кожаная фуражка с красной звездой. В кармане кожанки удостоверение, выданное витебским ГубЧК на имя Иванова Иннокентия Петровича. Приехавший чекист только плечами пожал.
- Витебск давно у поляков. А маузер где?
Илья выложил пистолет на стол.
- Может, оставите мне?
Чекист, уже проверивший документы у Ильи, Сергея и всех взрослых обитателей дома, заметил:
- У тебя наган наградной. А маузер возьмём для опознания, номер сверим. Поможет узнать, что за птица. А чего герой твой хромает? Подстрелили его гады?
- Ранен. Осколочное в ногу. Под Касторной.
- Так. Тебя Сергей зовут, верно? Хочешь, друг Серёга, мы тебя в госпиталь ВЧК определим? В порядке поощрения. У нас доктора – во! Там тебе ногу-то поправят. Будешь с барышнями польку-бабочку отплясывать.
Серёга только кивал и улыбался. Вот уж чего он не ожидал.
Под кожанкой на груди и спине мертвеца на тонких ремешках были подвешены какие-то странные плоские не то планшеты, не то подсумки. Открыли их, и ослепли: золото, камни всех цветов. Глаза невольно зажмуришь, когда на лицо попадёт их отблеск. В карманах несколько бумажников. Аккуратно сложены совзнаки, доллары, фунты, франки, даже николаевки старорежимные. Каждые по отдельности, каждой валюте – свой кошелёк.
У Пантелея в карманах было, конечно, пожиже. Но что соврублей, что николаевок хватало, а во внутреннем кармане уютно устроилось несколько аккуратных столбиков золотых монет в дореволюционных синих банковских обёртках. Чемоданы были под завязку нагружены серебряной посудой, какими-то шкатулками, самоцветными пасхальными яйцами, портсигарами и ещё много – много чем. А в Пантелеевых карманах, кроме офицерского нагана, огромный тяжеленный крупнокалиберный револьвер. На поясе – тесак устрашающего вида и размера в шикарных ножнах. Через плечо – сумка большая с одеждой. Вовремя Илья влепил ему пулю между глаз.
Пришлось вызывать понятых. Илья сразу назвал своего физика-химика-математика. Потом подумал, и вспомнил, что физик-химик всё время ещё с одним стариканом ходит. Тот географию преподаёт и естественную историю. Они и не отказывались. В понятые, так в понятые, тем более, что делать особенно ничего не надо: прочёл протокол, поправил, если что, и подписал.
- Завтра на Лубянку приезжай. Пропуск у часового на входе. Явишься ко мне. Прохоров моя фамилия. Со следователем поговорим.

Отец и сын

На прощанье, Илья рассказал старшему наряда о своих подозрениях по поводу воровства продуктов, и заодно попросил немного патронов к нагану. Патроны получил, а насчёт воровства посоветовал старшой обратиться в отдел борьбы с экономическими преступлениями и назвал имя и телефон. Уехали чекисты, а Илья залез к себе на верхотуру, упал в койку и проснулся только тогда, когда физик-химик довольно бесцеремонно дёрнул его за ногу и заорал:
- Ужинать!
Илья сначала вырвал из-под подушки наган, потом глаза открыл. Стоят перед койкой неразлучные друзья: физик-химик и историк-географ. Руки, правда, не подняли. Смеются.
- Ну и рефлексы у вас, товарищ комиссар!
- Ох! Который час? А рефлексы – это что?
- Мы теперь время просто определяем: время завтрака, время обеда, время ужина. А рефлекс – это реакция живого существа на внешнее воздействие. Если проще – это как человек реагирует на холод, или жару, или на нападение на него, или на грубые слова.
Географ говорит:
- Учиться вам надо. Парень вы очень неглупый, храбрый, справедливый. И хорошо, что не стесняетесь вопросы задавать. Нам можно. Врачей не стесняются, а мы – учителя, с нами тоже можно, не стесняясь, обо всём разговаривать. Спрашивайте. Что знаем – расскажем. И ещё: здесь очень хорошая библиотека. Заведует милый такой старичок, он в дом этот когда-то вместе со стариком Ермолаевым въехал. У Ермолаева не только библиотека огромная, целый музей был. Обширный и очень ценный, хотя и собранный бессистемно. Без разбора, значит. Всё подряд, что понравится. Вот Ермолаев Пётр Васильевич и нанял способного выпускника университета разобраться во всём этом хозяйстве: книгах, картинах, вещах. С этим хранителем древностей мы вас сегодня и познакомим. Аккуратно, а то он людей с оружием боится. Зовут его Георгий Михайлович. Фамилия – Гусаров. Он у нас библиотекой заведует.
Физик-химик добавил: нам тоже пора и представиться. Как вас Илья Ефимович, звать-величать, мы знаем. Вот он – преподаватель географии и естествознания Завилейский Степан Алексеевич. Я – физика, химия и математика – Кутайсов Григорий Захарович. Сразу предупреждаю: к графам Кутайсовым имею прямое отношение: мой дед был их крепостным. Знаю, что в ваших кругах принято называть друг друга по фамилиям. Но мы – люди старомодные, привыкли по имени-отчеству обращаться. А теперь пошли в столовую. Пша остынет!
В столовой граждане Кутайсов и Завилейский подвели к столу маленького щуплого дедулю, стул ему придвинули, тарелку с кашей и кружку с чаем принесли. Старичок всё больше молчал, со страхом косился на Илюхину кобуру. И некоторые шкрабы поглядывали с плохо скрываемой неприязнью и страхом. И чего так? Надо, наверное, рассказать народу, как они с Сергеем канализацию починили. Зато другие подходили, говорили приятное, а одна барышня-фребеличка даже в щёку поцеловала. Илюху до этого только мама целовала, да и то редко, так что смутился он страшно и даже покраснел.
Под конец ужина старичок немного расслабился, заговорил. Оказывается, он работает в Ермолаевке бессменно с 1902 года, когда усадьбу эту купил сам Ермолаев-старший. Георгия Михайловича, тогда просто Жоржа, молодого адъюнкта Московского Императорского Университета, он заприметил двумя годами раньше. Жорж понравился ему, во-первых, эрудицией (Илья уже рот открыл, чтобы спросить, что это за зверь, но вовремя захлопнул, решив, что после обязательно дознается), а, во-вторых, – бедностью. Такому можно платить поменьше. И стал Жорж хранителем его домашнего музея и библиотекарем. Он и сейчас заведует библиотекой, вернее тем, что от неё осталось.
За разговором не заметили, как столовая опустела. Поварёнок грязные тарелки собирает. Илья говорит:
- Может быть, мы ко мне в комнату поднимемся, продолжим интересный разговор.
Георгий Михайлович отказывается. Не любит он на верхотуру подниматься. Приглашает к себе в библиотеку. Слетал Илья к себе, наган в карман бриджей сунул, достал из сидора последние остатки свого богатства: кулёк колотого рафинада, желтоватого, правда, и маленькую пачечку чая с красивой картинкой и надписями на непонятном языке. Когда ещё в Чернигове угощал он этим чаем братьев, Яша поглядел на пачку, потом на сахар, сказал:
- Настоящий чёрный цейлонский чай и тростниковый сахар. Сто лет не видел. Сокровище! Откуда?
- Перехватила наша конная разведка обоз белых. Херсонская губерния. В степи заблудился.
Яша тогда пару пачек оставил себе, остальное отдал Илюше, сказал:
- Пригодится. Сам пей, или подаришь кому.
Вот оно и пригодилось, богатство. Георгий Михайлович сначала посмотрел одобрительно на пустой, без кобуры ремень, потом повертел в руках пачку, кулёк, понюхал даже и слово в слово повторил Яшин вопрос. Илья и ответ повторил. Завилейский тут же спросил:
- А с обозом что?
- Командовал молодой совсем парнишка прапорщик. Выстрелил первым, мы ещё далековато были. Не попал. В него попали. Возчики под телеги полезли, конвойные винтовки побросали. Мы с обозом к своим вернулись, разгрузились. Мужиков трудящихся отпустили с их клячами и телегами. Конвойным предложили в Красную Армию перейти. Они тут же стали погоны свои срывать. Тогда это сплошь и рядом было: из мобилизованных много кто норовил или дезертировать, или к нам перебежать. Свои ведь, работяги.
- А прапорщик?
- Куда его? Хоронить некогда, да и кто согласится? Взяли документы, оружие, сапоги, френч и оставили в степи. Мужики обещали похоронить у себя на кладбище, как полагается, с попом. Да кто будет проверять?
Степан Алексеевич помрачнел. Потом весь вечер молчал. Зато дед Георгий (да не такой уж он дед, как кажется поначалу) суетился вовсю: раскочегарил буржуйку, поставил чайник на огонь. Когда закипела вода, долго заваривал чай в маленьком заварном чайнике, укутывал его полотенцем, мелко колол сахар блестящими щипчиками. На Илью смотрел с любовью. Наконец, все угомонились, сели за шаткий столик, взяли чашки. Гусарова слушать.
- Ермолаев покойный, Пётр Васильевич, азартный собиратель был. Картины собирал, скульптуру, вещи старинные, оружие, посуду. Хватал, извините, без разбора. Такие собиратели, как Третьяковы, Щукин, Бахрушин, Морозов, Мамонтов над ним всё посмеивались. «Ты – говорили - всё по помойкам и по пожарищам шастаешь, на грош пятаков найти надеешься». Он только отмахивался. «Вот я такое найду – все от зависти лопнут. Вспомните тогда, как надо мной смеялись». Но через какое-то время понял, что коллекции его (запомнить надо – снова подумал Илья) бессистемные (ещё одно!), и сам он никогда не разберётся, где у него шедевры (ну как не по-русски говорит, но запомнить надо), а где, извините, гавно (первое понятное слово). А Пётр Васильевич, надо отдать должное, вовсе не Тит Титычем был. Конечно, дела много времени занимают, но он и книги читал, немного, правда, и без разбора, в театры ходил. Сыну Кеше постарался хорошее образование дать. Я тогда адъюнктом историко-филологического факультета был. Перспективы неопределённые, стипендию выхлопотал, да её не то что на роскошную жизнь, просто на сытую не хватает. Подрабатывал, где только мог. Переводы, рефераты (это что такое?), репетиторство (опять непонятка). Как меня Пётр Васильевич вычислил – не знаю. Но согласился я сразу. Знал, в обиде не останусь. И началась прямо ломовая работа: разобрать завалы, всё по порядку разложить, атрибутировать (нет, надо записывать, так не запомню, и главное, половины слов не понимаю). Опись грамотную сделать. Съёмную свою каморку бросил, поселился у Ермолаева на квартире. Обедал с хозяевами, правда, расплачиваться приходилось учёной беседой и подробным рассказом об изученных экспонатах (снова здорово!).
Потом купил Пётр Васильевич имение, отремонтировал дом, перебрался на природе жить. Там я уже мог настоящий музей организовать. Книгу начал писать «Сокровища Ермолаевки». Знакомства свёл с музейщиками московскими. В первую очередь, конечно Исторический музей. Третьяковку раз двадцать обошёл, честное слово! Румянцевский музей. И частные собрания Щукина, Морозова, других миллионеров московских. Какие люди интересные, умы какие! Эх, как вспомнишь! Интересная жизнь была! Недаром назвали «Серебряным веком». Театры, выставки, поэтические вечера.
Ну, а потом – пятый год. Японская война несчастная. Революция. Баррикады на Пресне. И хотя успокоилась тогда Россия, но Пётр Васильевич уже чуял беду. Мережковского (кто такой?) всё цитировал (это что?), говорил «грядущий хам в дверь стучится!». (Ах ты, контра!). Начал потихоньку сворачивать свои дела, хоть и был перед германской войной большой подъём как в промышленности, так и в торговле. А вот книги старинные, картины, ювелирку всякую продолжал покупать. Благо, теперь без меня не решалось, что стоит покупать, что – нет. И жучки всякие остерегались ему подделку подсовывать.
А вот сынок единственный, Иннокентий, в революцию надвигающуюся не верил. И всё чаще у отца требовал раздела имущества. Говорил: хочу своё дело завести, хочу свой дом иметь, семью. Отец не возражал, но говорил, что начальный капитал выделит, к свадьбе богатый подарок тоже будет, но музей трогать не даст. А к тому времени большая часть капитала была у Ермолаевых вложена именно в музей, особенно в картины старых мастеров, скульптуру, драгоценные украшения. И когда началась германская война, уступил старик. Несколько дней делили они с сыном музейные сокровища. Музей закрыли. Экспонаты упаковали в ящики и бочки. Меня ни о чём не спрашивали. Всё уже оценено, переписано. Как-то утром прихожу в музей, а он вот здесь, на втором этаже помещался, где сейчас спальни. Глянул, и обмер. Пусто! Ну, доля Иннокентия была, в основном, в ювелирке. Места мало занимала. И он её куда-то увёз, или спрятал, может быть, и здесь. Непонятно, где. Но, напрашивается – в подвалах. Дом строился на месте старой усадьбы семнадцатого века. От неё огромные подвалы остались. Да и у нового дворца свои подземелья. Наверняка, связаны они друг с другом. Я ещё в начале своей работы здесь спускался в эти катакомбы. Лабиринт (опять слово незнакомое). Если плана нет, заблудишься, и костей твоих никогда не найдут. Потом Пётр Васильевич узнал про мою экспедицию и сказал, миролюбиво, правда, что не советует он по подземельям лазить. Для моей же целости и сохранности, потому, что ему живой помощник нужен, а не скелет в подвале. Вот доля отца – точно здесь где-то спрятана. Таскали ящики два его лакея, сильно пожилые люди, много лет служившие Ермолаевым. После этого стали они хворать и в скорости один за другим преставились.
- А вы как же?
- Меня в это время здесь уже не было. Пётр Васильевич послал в Москву заняться тамошними ценностями. В Москве и застала меня февральская революция. Узнав об отречении государя, Пётр Васильевич сознание потерял. Удар. Так и помер, не приходя в чувство. Супруга его, Аделаида Кузьминишна, к тому времени уже пять лет, как умерла. Иннокентий санпоездом командовал, сразу приехать не мог с германского фронта. Так мы хозяина сами похоронили: я и оставшаяся в доме обслуга. Стали сына ждать. Появился он незадолго до Октябрьского переворота, скупо с нами расплатился и сказал, что никто ему больше не нужен. Все собрались разъезжаться, а мне некуда. Прошу: можно мне здесь остаться. А он послал меня по матушке очень далеко. Всегда охальником был. Сказал только, чтобы я Бога благодарил и папашу, что не было меня здесь, когда Пётр Васильевич сокровища прятал. И что я хитрей всех оказался, потому, что вообще никогда не лазил под землю. Ведь всё знал про всех, сатана!
Деться мне было некуда. Все дома и имущество хозяев новая власть национализировала. Иннокентий пропал куда-то. Говорили, что на Дон подался, к Корнилову. А меня сначала приютили добрые люди, потом я в дом перебрался. Как только приют образовался, взяли меня на работу библиотекарем. Паёк дали. Не густо, но жить можно. А потом Иннокентий опять объявился. Я, честно признаться, чуть со страху не помер. Ждал беды. Обошлось, слава Богу. Нашлась и на него управа.
- А вот бывший управляющий ваш, Николай Иванович. Что он за человек?
- Московский? Непонятный он для меня человек. И фамилия эта, по-моему, не его. Ему бы не Николаем Московским быть, а Бенкендорфом каким-нибудь. Служил он у Ермолаевых где-то года с четырнадцатого . Привёл его Иннокентий. Держался он всегда особняком, ни с кем не дружил. О себе ничего не рассказывал. Дело своё знал, дом всегда был в идеальном порядке. Сплетничали про него наши. Кто говорил, что он – революционер, прячется от охранки. Кто – что бывший жандармский офицер, уволенный за что-то без пенсии и лишённый наград. По-моему, всё это неправда. Тёмная личность – безусловно. Когда Иннокентий в семнадцатом году скрылся, он тоже пропал. А в девятнадцатом вернулся, попросился на работу. Тогдашнее начальство детприёмника его приняло на должность коменданта. Он быстро привёл в порядок уже ветшающий дом, парк расчистил. А вчера опять пропал. Кто говорит – убили его в перестрелке, кто – что сбежал, как только Иннокентия увидел.
- Сбежал.
- Господи, помилуй!
- Если снова его увидите, постарайтесь с ним не общаться. Он опасный человек.
Григорий Захарович вытащил свои серебряные часы.
- Ого, скоро подъём. Давайте расходиться. За интересным разговором время незаметно бежит, а нам завтра на уроки.
Георгий Михайлович сказал напоследок:
- Очень приятно было познакомиться. И за чай настоящий цейлонский спасибо, и за сахар тростниковый.
Григорий Захарович добавил:
- И за канализацию.
Посмеялись. Дедуля напомнил, что всегда рад видеть.
В дверях Степан Алексеевич задержался на минуту.
- Вот вы про обоз рассказали. Не помните, как этот молодой офицер выглядел?
- Худощавый, невысокий, волосы чёрные.
- Слава Богу! Не он!
- О чём это вы?
- Неважно. Так, из любопытства.
Врёт, подумал Илья. Сын, наверное, у него у белых служил и пропал без вести.
А Григорий Захарович взял под локоток, сказал как бы между прочим.
- Библиотека здесь отличная. И очень мне помогает. Я ведь тоже не всё знаю. Но на любой вопрос всегда здесь ответ найду. Энциклопедия «Брокгауз и Ефрон» – так назвали по фамилиям издателей. Так вот, в этом «Брокгаузе» на любой почти вопрос ответ найти можно. Ещё «Словарь иностранных слов». Я как услышу непонятное слово, запомнить стараюсь, или записываю, если есть возможность. А потом разыщу в словаре, а там и перевод на русский, и объяснение, что это слово значит. А ещё очень полезная книга «Толковый словарь русского языка». Любые слова растолковывает. Можно и учебники посмотреть. Есть гимназические, но там много лишнего, по-моему. Лучше – для реального училища. Там всё ясно и просто рассказывается. И нас со Степаном спрашивайте, если нужно. Поможем.

Москва

Но на следующий день не получилось Илье самообразованием заниматься, в библиотеке в книгах копаться. Вчера только успел перед тем, как заснуть, записать чуть ли не два десятка непонятных слов, которые от учителей услышал. А сегодня вскочил спозаранку, еле успел на утренний переполненный паровичок.
В ЧК первым делом явился к вчерашним знакомым, со следователем поговорил, перечёл отпечатанные на тонкой серой бумаге свои показания, подписал. Спросил, конечно:
- Поймали?
- Ищи ветра в поле. В розыск объявили твоего Московского. Только он наверняка уже не Московский. И зацепиться не за что. Скорее всего, какие-то драгоценности и валюта у него тоже были. Теперь границу перейти постарается. Попадётся – наше счастье. Ладно, иди теперь на третий этаж. Следователь Адамонис тебя дожидается.
Следователь оказался пожилым уже мужиком. Левая рука на перевязи. Носом упёрся в толстую кипу бумажек каких-то. Увидел Илью, спрашивает с каким-то чудным выговором:
- С чем пожаловали?
- По делу Романова, заведующего детдомом «Ермолаевка». Я - заместитель заведующего по административно-хозяйственной части Бронштейн. У меня есть сведения, которые вас заинтересуют.
- Романова мы арестовали, в ДОПРе сидит.
- Знаю. Вчера трое бандитов напали на наш детдом. Причины точно сказать не могу. Искали что-то. Двое в перестрелке были убиты. Третий бежал. Но я его узнал. Это Московский Николай Иванович, наш комендант. По моему вызову прибыл наряд ЧК. Командовал товарищ Прохоров. Я уже дал подробные показания.
- А кто с ними дрался?
- Я и наш санитар, красноармеец Вавилов. Демобилизован по ранению.
Адамонис снял трубку, назвал номер. Вызвал к себе Прохорова.
- Ну, рассказывай, Прохоров.
- А чего рассказывать. Когда приехали, там уже два места холодного груза. Один – сын бывшего владельца Ермолаевки, Иннокентий. Второй, похоже, его слуга и телохранитель Пантелей. Изъяли два чемодана золота и драгоценностей. Да по карманам у них полно было и совзнаков, и валюты, и золотишка. Третьего я не видел, но вот товарищи Вавилов и Бронштейн узнали Московского. Московский в розыск объявлен.
- Как это они вдвоём, и оба после ранений, таких волков завалили?
- Смеяться будешь, Адамонис. У одного - наган, у другого – берданка. Расскажут – не поверишь. Но я своими глазами видел. А насчёт Бронштейна запросили Стриженьскую ГубЧК. Он - сотрудник ДЧК, и перед тем, как его в Москву командировали, дрался в одиночку с целой бандой. Они пытались продукты упереть, которые Бронштейн в Невель вёз в детдом. Четырёх уложил, остальные смылись.
- Геройские ребята! Но ты, Бронштейн, ведь чего мне сообщить хотел? Я, Прохоров, загляну к тебе попозже. Свободен.
- Я - в Ермолаевке меньше месяца. Но как только приехал, сразу заметил, что кормят детей очень скудно. В Чернигове мы регулярно получали от АРА – это американская благотворительная организация – масло, какао, сахар, крупу. Иногда даже сгущёнку и тушёнку. В Ермолаевке раньше было точно такое же снабжение, но последние три месяца – ничего. Только то, что Наркомпрос выбивал у Наркомпрода. Пшёнка, вобла, селёдки ржавые. И вот как совпало: снабжение упало одновременно с увольнением заведующего. Все документы, касающиеся поставок продовольствия, я привёз.
И Илья выложил на стол пачку непонятных бумажек. Следователь стал их перебирать.
- Так, вот эта настоящая, и эта, и эта. А вот эта – липа! И ещё одна фальшивка, и ещё. Как раз за последние три месяца. Кто-то всю эту американскую помощь получал, в получении расписывался, а в бухгалтерию детдома давал липу. До ареста все дела по получению продовольствия вёл ваш заведующий. После – комендант. Тебя прислали – испугался. И лафа кончилась, и под расстрел попасть можно. И вот что важно: донос, по которому арестовали гражданина Романова, написал сам бывший управляющий, который, по всей видимости, продукты дефицитные продавал. Только вот, что: сколько крупой краденой не торгуй, на такие драгоценности, которые у убитых бандитов изъяли, денег не наберёшь. Тут другой какой-то источник должен быть.
- Есть такой!
И Илья подробно пересказал следователю всё, что вчера услышал от старичка-библиотекаря.
- Да это Дюма просто! Граф Монте-Кристо! И всё это теперь народу принадлежит! Декрет есть такой, подписанный Лениным и Свердловым. Надо будет приехать к вам, поискать. Ты сегодня, где ночуешь?
- Домой собираюсь в Ермолаевку.
- Не ходят поезда по этой ветке. Авария. Машины наши все в разгоне. Иди в райком Комсомола. Это здесь недалеко. Приютят. Я им позвоню.
- Ещё одно дело у меня. Вчера Прохоров обещал нашего санитара Сергея Вавилова в госпиталь устроить. Раненую ногу полечить. Это как? Мыслимо?
- Почему нет? Устроим. Хорошо, что ты мне напомнил. Да, у тебя какое образование?
- Два класса, третий коридор.
- Негусто. А тебе обязательно надо учиться. Сначала рабфак , потом сам выберешь ВУЗ или ВТУЗ, какой хочешь. Служил ты где?
- Первый пролетарский стрелковый полк имени Мировой Революции. Конная разведка. После ранения служу в ДЧК.
- С такой анкетой пройдёшь через любую мандатную комиссию. Действуй.
И, не протянув руки на прощание, пододвинул к себе тощую папку дела заведующего детским домом в посёлке Ермолаево. Подшивать новые бумаги. А Илья поплёлся искать Губком комсомола.
Пешком, конечно. Трамваи редко-редко ходят, народ в них битком и снаружи полно гавриков, уцепившихся за что попало. Извозчики есть, но Илья не барин старорежимный на извозчиках кататься. Зато в первый раз Москву разглядел. Не понравилась ему Москва. Грязная – ужас! Хорошо, хоть дождя нет. Пылища, вонища. Дышать нечем. Народ одет плохо. На улицах полно пацанов беспризорных. Не всех ещё переловили и по детдомам распихали. А москвичи - люди приветливые. Как пройти по адресу, что в ГубЧК дали, объясняют охотно. Только в разные стороны показывают. Еле-еле разобрался Илья в подсказках, добрался до райкома.
В райкоме Илье понравилось. Порядок военный, на входе часовой. Документы проверяет. Народ весь в форму одет защитного цвета типа солдатской: гимнастёрки, шапки-пилотки, как у лётчиков в старой армии, ремни, портупеи, только штаны навыпуск. А обуты – кто в чём: у кого сапоги фасонные, у кого – опорки, смотреть страшно. Девушек много, тоже в форме, только с юбками. Расспросили, зачем пришёл, провели к секретарю, который отвечает за работу со школами и детдомами.
Илья ведь хотя и говорил в Ермолаево о том, что пора как-то детей организовать, но не знал как, и придумать ничего не мог. Не то образование. Это вам не из драгунки стрелять с седла на полном аллюре. А тут проговорил с секретарём часа полтора, узнал, что хотел. И целую гору литературы получил. Во время разговора заглянул, конечно, в первую попавшуюся тонкую книжку (секретарь сказал: «Брошюру») и оторопел. Вроде по-русски, а он не понимает ни хрена. Секретарь заметил, как Илье рожу перекосило, спросил об образовании. Подумал, подумал, сказал:
- Пошли. Ты не тушуйся. Тут почти все, кто - от станка, кто - из окопов.
Зашли в другой кабинет. Там парнишка сидит: одет в пиджачок, сильно, правда, поношенный, очки круглые здоровые на носу. Профессор! Секретарь ему все обстоятельства доложил, спрашивает:
- Рабфак уже третий месяц работает, можно вот этого товарища принять сейчас прямо в виде исключения?
Очкастый сразу взял Илюхин мандат, удостоверение сотрудника ДЧК, стал какой-то бланк заполнять. Говорит:
- Раз нужный человек, примем. Будет учиться заочно. Раз в неделю будет в рабфак приезжать, контрольные работы сдавать. На самые важные лекции и семинары (слова-то какие!) пусть у своего руководства отпрашивается. У него в детдоме учителей полно, и библиотека должна быть. Будет, кому вопросы задавать, и пусть читает каждую свободную минуту. Вот, держи: это письмо из райкома в рабфак, не забудь только у секретаря подписать и печать шлёпнуть. Вот программа первого курса рабфака и список литературы. Вопросы есть? Нет вопросов! Слушай, товарищ Вознесенский, твои огольцы сегодня идут в Политехнический? Вот пусть возьмут товарища Бронштейна с собой. Маяковский обещал прибыть. Не хрен собачий. И Хлебников будет, и Есенин. А теперь, братва, катись колбаской по Малой Спасской. У меня дел до хренищи.
Поправил свои профессорские очки, кое-как нитками замотанные, и уткнулся в бумаги. Вознесенский говорит:
- Ну, вот, а ты боялся. Сейчас иди в канцелярию, набери там ещё газет и журналов. Не жадничай только. Не ты один на свете. Потом пойдём в столовую, пошамаем и двинем в Политехнический. Бывал?
- Первый раз слышу.
- В Москве на Лубянской площади стоит Политехнический музей. Там всякие технические чудеса собраны. Закрыт он пока. Обещает Моссовет скоро открыть, а пока работает там лекторий – это такое место, зал такой, где днём лекции читают учёные люди, а вечером или поэты свои стихи читают, или музыканты играют, артисты поют. Пойдём свой культурный уровень повышать.

Вечер поэзии

Такую красоту и роскошь Илья увидел впервые. Огромный зал, ярко освещённый. Скамьи для гостей ступенями поднимаются к высокому потолку, а над ними ещё большой балкон. Стены деревом обшиты под цвет скамеек. На спинке каждой скамейки – откидной столик, можно тетрадку положить, записывать всякие мудрые слова, которые здесь обязательно услышишь. Народу – битком. Хитрые ребята из райкома заранее послали несколько парней покрепче, и те заняли целый ряд, даже бумажку укрепили: «места Сущевского райкома КИМ». Втиснулись, потеснились, всем места хватило. Поэты чего-то не торопятся. Тогда братва стала орать и ногами топать: чисто табун застоявшийся.
Услышали. Выходят гуськом на сцену, рассаживаются. Илья всё думал: поэты – они какие? Особенные, наверное, люди. А эти самые обыкновенные, в поношенных парах, а некоторые – и в гимнастёрках. Только один верзила в шикарной тройке, как буржуй. Илье он, поэтому, не понравился. Но именно его первым объявил председатель, он сидел отдельно от других за маленьким столиком и перебирал какие-то бумаги.
- Слово имеет Владимир Маяковский!
Народ захлопал, затопал, заорал. Верзила поднял руку с растопыренными пальцами. Все сразу угомонились. А он начал мощным, низким голосом.
Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе!
Тише, ораторы! Ваше
Слово, товарищ Маузер!

Довольно жить законом,
Данным Адамом и Евой!
Клячу историю загоним!
Левой, левой, левой!

Там, за горами горя,
Солнечный край непочатый.
За голод, за мора море
Шаг миллионный печатай!

Пусть бандой окружат нанятой,
Стальной изливаются леевой.
России не быть под Антантой!
Левой, левой, левой!

Зал взорвался. Илья вместе со всеми отчаянно бил в ладоши. О своей неприязни забыл начисто. Вот он, свой, пролетарский поэт! Наш. И пускай на нём американские жёлтые башмаки и буржуйская тройка. Ему можно! В зале кто-то неслабо заорал:
- Сто пятьдесят миллионов!
Маяковский кивнул, помолчал немного.

Сто пятьдесят миллионов автора этой поэмы имя.
Пуля – ритм. Рифма – огонь из здания в здание.
Сто пятьдесят миллионов говорят устами моими.
Ротационкой шагов в булыжном верже площадей напечатано это издание.

Его долго не хотели отпускать. Он читал ещё и ещё, потом показал на горло. Всё, Хватит. Председатель объявил:
- Велимир Хлебников!
Вышел на трибуну худощавый бледный человек.

Свобода приходит нагая,
Бросая на сердце цветы.
И мы, с нею в ногу шагая,
Беседуем с небом на ты!

- Сергей Есенин!

Небо - как колокол,
Месяц – язык,
Мать моя – родина,
Я – большевик.

- Осип Мандельштам!

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.

- Массам непонятно! Гомер какой-то. Ты про революцию давай!
- Можно. «Поэт и рабочий».
Это братва приняла. Хлопали, правда, не очень. Не наш человек, хотя думает правильно. Председатель встал.
- Ну, друзья, время уже позднее, завтра на работу. Заканчиваем. Очень жалко, что не приехал сегодня к нам из Питера Александр Блок. Болеет. Давайте, я вам сам из него прочту. Чего хотите?
- Двенадцать!
- Правильный выбор. Слушайте музыку революции!

Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём-ка пулей в Святую Русь ...
.........................................
Как пошли наши ребята
В Красной Армии служить —
В Красной Армии служить —
Буйну голову сложить!
..........................................
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови —
Господи, благослови!
...........................................

Зал опять захлопал оглушительно, как раньше Маяковскому. Здорово! Как же это получается? Обыкновенные вроде люди, и слова у них обыкновенные, а складываются так, что мороз по коже.
Народ к выходу потянулся. Девушка райкомовская, которая рядом сидела, вдруг спросила шёпотом:
- Слушай, Бронштейн, а у тебя девушка есть?
- Нет у меня никого.
- Ты в райкоме ночуешь? Я сегодня ночная дежурная на телефоне. Ой, хорошо как! А то одной страшно. Наган дают, да я толком и стрелять-то не умею. Меня Сашей зовут. Бастрыкина Александра. А тебя?
- Илья. Ты, Бастрыкина, не дрейфь. Отобьёмся, в случае чего. А наган у меня свой.
Пришли в райком, Илья как привык по-походному, шинель снял, постелил на буржуйский кожаный диван, порядком уже драный, зато широкий. Портупею с кобурой под голову, на одну полу лёг, другой накрываться можно. Бастрыкина увидела:
- Ты чего, Бронштейн, охренел? Не на фронте! У нас для дежурных постель полагается.
Бросила возиться с буржуйкой, притащила простыни, одеяло, подушку. Постелила. Тем временем чайник на буржуйке закипел. Илья сухари пайковые достал, Бастрыкина конфеты какие-то чудные, маленькие. Попили чаю. У Ильи глаза уже сами закрываются. Бастрыкина говорит:
- Ты ложись, спи. Я подежурю. Потом, если захочешь, сменишь.
Ну, Илью уговаривать не надо. Разделся, портянки около буржуйки пристроил, наган под подушку спрятал, шинелью укрылся поверх худого одеяльца. И провалился в сон.
Сколько спал, непонятно, но проснулся от того, что кто-то тёплый и мягкий на него улёгся. Спросонья задёргался, полез под подушку за наганом. А этот тёплый шепчет бастрыкинским голосом:
- Ты чего, Илюша? Я это. Саша. Иди ко мне.
Целует, обнимает, гладит, тесёмки на солдатском илюшкином белье дёргает, развязывает. Он уже не сопротивляется. Как будто малолеток совсем, и мама, после купания в корыте, укладывает его в постель. Руки бастрыкинские уже хозяйничают там, где не позволено. Илье приятно, задвигался он в такт с девушкой, которая оказалась уже под ним на диване. А потом как будто тёплая волна накрыла, непонятная сила затрясла его, и стало очень хорошо, спокойно. А девушка шепчет:
- Тебе хорошо? Ну, ты так торопишься, я даже ничего не успела. Что, неужели в первый раз?
Илья промолчал, а Бастрыкиной и без этого всё ясно.
- Ладно, ещё раз попробуем. Тебе ещё лучше будет, и мне тоже. А сейчас поспим.
Обняла его, ногу на него закинула и тут же задышала ровно. И Илья тоже провалился в сон. Часа через полтора проснулись. Оба сразу. Права была Бастрыкина: во второй раз – ещё лучше. В третий раз проснулись, когда окна начали светлеть. И опять было очень хорошо. Только поспать уже не удалось. Быстро оделись, убрали постель. Скоро явится братва, шумная, бесцеремонная и острая на язык. Лучше им такого повода не давать. Илья заметил, что райкомовский телефон на длинном шнуре всю ночь стоял на полу около их дивана. «Службу знает» с уважением подумал он и спросил:
- Слушай, Бастрыкина, ну и как мы теперь?
- Что, как? Никак. Свой стакан воды мы выпили. Было очень хорошо. Ты парень – на ять! Хочешь, будем дальше встречаться.
- Какой стакан?
- Совсем ты тёмный у меня, Бронштейн. Статью товарища Коллонтай о любви не читал? Зря. Товарищ Коллонтай говорит, что половая потребность – та же жажда, и удовлетворять её надо так же просто, как мы утоляем жажду, выпив стакан воды. А любовь – это всё мерлихлюндии, буржуазные выдумки. Это не для победившего пролетариата.
Илья хотел спросить, что это такое «мерлихлюндии», но вовремя понял, что слово нехорошее, и не стоит дальше с ним разбираться. Увязал покрепче гору бумаг, которую вчера получил в райкоме, пошёл в столовую. Бастрыкина сидела за соседним столом, как ни в чём не бывало, трепалась с какими-то незнакомыми Илье парнями. При дневном ярком освещении она казалась ему не такой уж красивой. И голос пронзительный, как у базарной торговки. И ещё почему-то было стыдно перед Лией, хотя она далеко, в Чернигове, и неизвестно, удастся ли им увидеться. А если удастся, то ещё непонятно, чем это кончится. Когда он встал, и пошёл к выходу, Бастрыкина даже головы не повернула. Может, оно и к лучшему.

Детдом

Паровичок до Ермолаевки уже ходил. Из разговоров в переполненном вагоне Илья понял, что вчера полдня чекисты вместе со стрелками железнодорожной охраны искали что-то на дороге. Кто говорил, что мину нашли под рельсами, кто – что из почтового вагона уронили спьяну мешок денег. Это уж совсем глупость. Однако, когда подошёл к ставшему уже родным детдому, первый, кто его встретил, был гражданин Кутайсов, которого он, уезжая, оставил за старшего.
- Товарищ Бронштейн, наконец-то!
- А что случилось?
- Ищет вас ЧК и охрана НКПС .
- Звонили?
- Нет. Телефон опять не работает. Я проверил линию. У нас целая, а что дальше – непонятно.
Делать нечего, пришлось на станцию возвращаться. Там, как раз, сидит и уполномоченный ТрансЧК и какое-то начальство из охраны железнодорожной. С ходу заорали:
- Ты чего, Бронштейн, провокациями занимаешься? Всех, понимаешь, перебаламутил, вредитель!
- В чём дело? Можете объяснить? Тогда и решим, кто тут вредитель.
- Ты не борзей. Ты ведь вчера позвонил в охрану и в ТрансЧК и заявил, что белобандиты, вредители и диверсанты, минируют пути на перегоне Великошумск – Ермолаевка?
- Как я? Я вчера целый день в Москве был. В ГубЧК, у следователя, потом в райкоме Комсомола. Заночевал в райкоме, поезда не ходили. Вот только приехал. Проверяйте, свидетели есть. Звоните в ЧК и КИМ.
- А звонил кто? И у следователя по какому делу?
- Кто звонил – ищите. А по какому делу – вам знать не положено. Звоните в ЧК, там сразу объяснят.
Звонят. Илья оглянулся – в дверях двое стрелков ВОХР стоят с карабинами австрийскими. Вояки.
Дозвонились местные и к Прохорову, и к Адамонису. Те их, похоже, обматерили и пообещали доложить о неполном служебном соответствии.
- Ты прости, друг. Чего между своими не бывает. Понимаешь, позвонил вчера в полдень хрен какой-то, говорит: «Я зам управляющего по адмхозчасти детдома Ермолаевка Бронштейн. Вы тут сидите, и не знаете, что на перегоне бандиты динамит под рельсы кладут». Ну, мы движение перекрыли, перегон обошли, осмотрели. Ни хрена не нашли. Обманул, сволочь! С ночи движение открыли. Из-за этого питерский пассажирский почти на полсуток опоздал. Скорый - и то на полтора часа.
Ладно, пошёл Илья, пока светло, не дорогой, а прямиком по телефонной линии к детдому. Где-то на полпути увидел, что провода телефонные оборваны, причём капитально, у изоляторов. И сам провод скручен кое-как и валяется в снегу. Пошёл дальше, следы на тропинке хорошо видны. Уже когда к следующему столбу подходил, увидел, что снег затоптан недалеко от тропы. Пошарил вокруг: телефон! Учебный, собранный на дощечке, чтобы всё устройство показывать в классе на уроке физики. Такой только у Кутайсова в хозяйстве можно найти. Ещё дальше торчит из снега что-то непонятное. А это «кошки» - крюки такие, чтобы монтёр мог на столбы лазить. Подобрал Илья всё это добро и заторопился домой.
Уроки закончились, сидит Кутайсов в своём кабинете, чинит какой-то хитрый прибор. Илья от дверей:
- Григорий Захарович! Ваше?
У того даже голос сел.
- Из моего кабинета.
- Ладно, я не следователь. Расскажите, что здесь было. Подумаем вместе, как из этого дерьма выбираться.
- Вчера утром, как вы уехали, я в этом же кабинете сидел. У меня по расписанию третий урок. Нескоро. Пока тихо, учеников нет ещё. И тут Московский входит. Честно признаться, я чуть со страху не умер. Сердце прихватило. А он спрашивает:
- Урок у тебя когда?
- Через полтора часа.
- Жидёнок твой (простите, это он так о вас) надолго убрался?
- Не знаю. Но в Москву уехал.
- Успеем. На телефоне кто? Степан? Не хочу руки марать. Есть у тебя ещё аппарат?
Куда денешься. Показал, объяснил что учебный.
- Раз работать может, давай быстро. Ещё кошки давай, пассатижи. Я знаю – у тебя есть. Шевелись! Убью на хрен! И помни, я всё про тебя знаю. Если что, или сам доберусь, или в ЧК сдам. А у них с такими разговор короткий.
- Сгрёб всё, на прощанье маузером мне погрозил, и исчез. Часа не прошло, связь оборвалась, и нет до сих пор.
- Григорий Захарович! Вы не волнуйтесь. Вы не саботажник, даже не соучастник. Вы – потерпевший. Ограбленный. Жертва. Вот этой линии и будем придерживаться. А сейчас одевайтесь. Пойдём по линии, устраним обрыв. Место я уже нашёл. Сообщим, что есть связь, и что Московский в бега ударился. Пусть ловят.
- А если он не бежал, а где-то здесь ходит?
- Он не самоубийца и не сумасшедший. Для него главное: смотаться куда подальше. Он в розыск объявлен. Знает: или ЧК схватит, или я пристрелю в стычке, как Иннокентия и его несчастного слугу Пантелея.
Пошли они в лес. Тихо, хорошо. Сначала Григорий от каждого куста шарахался, ждал, что сейчас выскочит на тропинку ужасный Николай Иваныч с маузером. Потом успокоился. Дошли до обрыва, размотали скрученные провода, Кутайсов на столб полез, подтянул, соединил. Прицепил провода от своего учебного телефона, покрутил индуктор.
- Станция? Как слышите? Хорошо? Это монтёр из Ермолаево. Устранили обрыв.
Потом трубку взял Илья, назвал номер Прохорова, доложил обстановку. А когда, довольные, шли домой, Илья спросил осторожно:
- Какую такую вашу тайну Московский знает? Если не хотите, не отвечайте, но, может быть, я помочь могу.
- Ох, Ильья! Дело в том, что я в прошлом белый офицер. В Мировую не воевал, не призвали. В Гражданскую служил у Деникина. Мобилизовали. По образованию я математик. Поэтому взяли в артиллерию, присвоили прапорщика. Служил вычислителем во взводе управления тяжёлой гаубичной батареи. Когда загнали нас красные в Новороссийск, и началась эвакуация, понял, что за границей мне делать нечего, у Колчака и Врангеля – тоже. Сорвал погоны и удрал. Вернулся в Екатеринослав. Там жена осталась, сынок. Гимназия, где преподавал. Пришли красные. Снова мобилизация, снова служба в артиллерии. Прошлого не скрывал, тем более, что Троцкий объявил об амнистии тех, кто пойдёт военспецами в Красную армию. Опять воевал. Когда вернулся домой, узнал, что жена и сын умерли. Голодный тиф. Решил уехать от тяжёлых воспоминаний. В Москве не прижился, нашёл место учителя в Ермолаевке.
- В анкетах пишете?
- Конечно. В том-то и беда. Любое сокращение, любой донос – и я первым пойду.
- Григорий Захарович! Выбросьте эти мысли из головы! Амнистию прошли, мандатную комиссию прошли. В Партию вступать не собираетесь. Человек вы очень нужный. Сами знаете, как мало осталось опытных и знающих учителей. В обиду не дадим! Давайте шагу прибавим. Пша нас ждёт с машинным маслом и чай морковный.
В доме Илья сразу же стал звонить Прохорову. Того не месте уже не было, и дежурный пообещал Илье, что ему завтра обязательно позвонят.
Весь следующий день Илья читал полученные материалы. Понял, что начинать надо с Комсомола. И наладить, наконец, нормальные отношения с учителями. Пришлось идти в контору, смотреть личные дела. Расстроился даже. Людей нет, денег нет, инвентарь весь расхищен. Даже для себя паршивой тетрадки не нашёл. Хорошо, что когда уезжал в Ермолаевку, братан подарил ему целую пачку очень хорошей, плотной кремовой бумаги. С одной стороны штамп какой-то «Торговой школы Общества взаимного вспоможения приказчиков города Харькова» и разные ерундовые письма. Непонятные, да и чёрт с ними! Поверх них писать можно. А с другой стороны вообще лафа – чисто. Пиши, рисуй. Карандашом он разжился в райкоме, а в его каморке чернильницу с самодельными чернилами поставила чья-то заботливая рука.
Начал с учителей. Старорежимные преподаватели гимназий и реальных училищ. Бывших эсеров или анархистов нет. Ещё две девушки по дошкольному воспитанию, художник – учитель рисования и музыкантша - из «бывших». Один только Серёга-фельдшер свой в доску парень. И ещё очень заинтересовала его одна немолодая уже учительница, член РСДРП с 1912 года. Бенуа Анастасия Владимировна. В РКП(б) сейчас не состоит. Он её запомнил с той памятной ночи, когда во время перестрелки детей загнали в дом, а дама (иначе не назовёшь) стояла в коридоре в халате, но руки почему-то держала в совершенно ненужной здесь муфте. Не иначе, револьвер прятала. Готовилась детвору защищать от бандитов. Или ему в спину стрелять? Тут не разбери-пойми. Непонятный человек, это тебе не сочувствующий доктор.
Так день и прошёл. На следующий собрал сначала учителей. Объяснил, что новый директор запаздывает, отчитался от своей поездки в ЧК и в райком КИМ. Заговорил о том, что надо организовать детей в пионерскую и комсомольскую организации, что нужно территорию приводить в порядок своими силами, что отменяется приказ бывшего управляющего об увольнении обслуживающего персонала. Сказал, что будет искать шефов, которые помогут восстановить подсобное хозяйство. Тогда и детей и воспитателей можно будет подкормить свежими овощами и даже мясом. Учителя сидели с каменными рожами, на его пламенные речи не реагировали. Только бывшая в РСДРП дама довольно громко сказала дедушке-историку:
- Камил Демулен.
Историк прошептал. Громко, потому что глухой:
- Скажите спасибо, что не Робеспьер.
Ну, и хрен с вами, подумал Илья. Что могу – сделаю, а там Мотька приедет, всех построит. Он это может. А я пойду в библиотеку, узнаю, что это за типы: Камил Демулен и Робеспьер. Это она меня так обругала, что ли?
После обеда и тихого часа, когда дети в порядке отдыха кто пошустрее – дрались подушками, кто поумнее – резались в строго запрещённые карты, Илья собрал в актовом зале детей. Сначала старших. Рассказал о комсомоле, предложил желающим записываться, а записавшимся – подумать о выдвижении членов комитета комсомола и его председателя. Слушали, похоже, с интересом, особенно, когда он упомянул о юнгштурмовской форме, и о допризывной военно-спортивной подготовке с настоящим оружием. Отпустил старших до завтра. Пусть думают.
С малышнёй было проще. Напомнил о предыдущем разговоре, сказал, что разрешение на организацию пионерской дружины получено, что работа дружины будет контролироваться комсомолом. Разбил всю ораву на пять отрядов. Мальчишки и девчонки вместе, как и в классах. Каждый отряд должен выбрать совет отряда из пяти человек. Совет решит, кому быть председателем совета отряда, кому – командиром звена. Звено – человек десять, как отделение в армии. Отряд – взвод. Все пять отрядов организуют базу. Это всё равно, как рота в армии. Базой управляет совет командиров во главе со своим председателем. Он вместе с комитетом комсомола, учителями, организованными в педсовет, и администрацией будет управлять детдомом. Вот такая получается ребячья республика. Предупредил, что все кандидатуры будут утверждаться администрацией и педсоветом. Двоечники и хулиганы пусть отдыхают. И шкеты детдомовские, загалдев страшно, разошлись по палатам выбирать своих вождей. Пусть помитингуют до завтра.

Враг не дремлет

Перед ужином подошло к нему несколько старших парней и девушка одна. Пригласили по парку прогуляться. Прогулка вышла странная. Зашли в заброшенную оранжерею, оттуда вышли на пустырь. Раньше роща была, вырубили её на дрова. Посередине развалившаяся беседка. Никто не польстился на рухлядь. Парни рассыпались по пустырю, караулят. Для отвода глаз дырявым мячом перебрасываются. Тот воспитанник, который в первый день спрашивал о скаутах, и девушка, незнакомая ещё Илье, забрались с ним в бывшую беседку. Ну и дела! Парень оглянулся, потом спросил тихо:
- Вы, товарищ Бронштейн, знаете, какой у нас социальный состав?
- Ну, в общих чертах.
- А если подробно? У нас половина старших – по уголовным статьям. Воры, грабители, хулиганы, проститутки. Они всё время пытаются командовать. И среди младших готовят свою смену, а пока – помощников. Вас они боятся. Особенно после того, как вы налётчиков перестреляли. Думают, что вы агент ЧК, которого прислали сюда наводить порядок. Сейчас у них идея появилась: всем вступить в комсомол, занять там руководящие посты, через комсомол давить на администрацию и учителей.
- А вторая половина что делает?
- Вторая половина – сироты. В большинстве – из так называемых приличных семей. Родители погибли в Гражданскую. Кто за белых воевал, кого мужики убили, кого ЧК в заложники взяла, как классово чуждых, и расстреляла. Вот такие дети – с бандитами заодно. Но среди нас есть и жертвы погромов, и дети красноармейцев и комиссаров. Мы тоже за комсомол, только без этих выродков.
- Много вас?
- Мало. Человек тридцать из ста пятидесяти. Держимся вместе. Пока удаётся отбиться, и девушек в обиду не даём. Скрывать не буду: оружие здесь есть у всех, и у них, и у нас. Они знают: обидят или обокрадут кого из наших – драться будем насмерть. А тогда – скандал, уголовное дело. Кого-то посадят, кто-то сбежит. Дом закроют, всю хевру по другим домам распихают, и для них кончится лафа. Поэтому нас не трогают. Но боюсь, это до поры, до времени.
- Как же вы в одном доме, в спальнях?
- У нас пять спален. Знаете, на втором этаже. У парадной лестницы – девушки. Потом – мы, считайте – красные, потом сироты, которые из приличных семей и против советской власти, считайте – белые. И две спальни – урки. Дальше – чёрный ход.
- Слушай, тебя как зовут?
- Вадим. Вадим Коржаков.
- Так вот, Вадим. Спасибо, во-первых. Предупредил. Я тебе верю. Какое оружие у народа? И где могут прятать?
- Несколько пистолетов, наганы, обрезы. Стволов двадцать. Особенно и не прячут, боятся, что сопрут или найдут случайно. Поэтому с собой таскают, в потайных карманах клифтов . На ночь прячут под паркетинами в спальнях или в тюфяках держат. Ножи-бабочки, финки, кастеты - это у каждого в кармане.
- Наведём порядок. Не скажу, что завтра, но наведём. Пока продержитесь. На явные провокации не ловитесь. Первыми, тем более, не нападайте. Я всё время здесь, никуда, скорее всего, не уеду. В одиночку или малыми группами в лес не ходить и вообще из расположения не удаляться. Пока всё. Считайте – это готовность номер два. Будет и номер один. В дом возвращайтесь без меня. Не дёргайся, Вадим. Меня без хрена не сожрёшь. Ужинайте спокойно. Лишнего не говорить! Среди вас тоже могут быть чужие уши.
Ушли. Илья вместо столовой сел в кабинете заведующего на телефон. На этот раз повезло. Прохоров ещё домой не ушёл.
- Слушай, товарищ Прохоров! Я ведь тебе звонил вчера. Тут у нас сложности всякие возникли. Не хочу по телефону, потому что не уверен, что никто нас не подслушивает. А поговорить надо. Дело керосином пахнет. Что скажешь?
- Знаю. Сам хотел звонить. Совсем ты меня замучил, дорогой товарищ Бронштейн. А если ты ко мне?
- Лучше ты. Не стоит мне сейчас уезжать.
- Тогда так. Завтра с утреца беру авто, еду допрашивать вашу ВОХРу железнодорожную. Заодно привезу вашему доктору новую фельдшерицу, привезу Романова, выпущенного из ДОПРа. Тогда и поговорим.
- Лучше сразу к нам. Маузер трофейный не подаришь?
- Подумаю. Ты жену Романова предупреди.
- Где её искать?
- Ну, ты даёшь, Пинкертон из Ермолаевки. Домик у них в посёлке, где вся обслуга живёт. Будь здоров, гроза бандитов!
На следующий день, действительно, у главного входа остановился знакомый форд, изрядно потрёпанный подмосковными дорогами. Первым вылез из его недр высокий худощавый мужчина лет сорока. Небритый, в руках узелок. К нему опрометью бросилась женщина, невысокая такая, на мышку-норушку похожая. За ней двое пацанов, мал мала меньше. Повисли на папе, целуются. Следом вальяжно вывалился Прохоров, подхватил за талию вылезающую следом женщину. Рыжую-рыжую. Прямо Лиса Патрикеевна. В руках неслабый чемодан и огромный узел с барахлом.
- Здравствуйте, товарищи! Знакомьтесь: ваша новая фельдшерица Плоткина Вера Михайловна. Прошу любить и жаловать! А товарищ Вавилов где? Сдавай Верочке своё хозяйство, прощайся, и в машину. В госпитале ждут.
Илье не терпится.
- Здорово, товарищ Прохоров! Отойдём в сторонку.
Отошли подальше, сели на недоломанную скамейку в аллее. Илья доложил обстановку.
- Может, позвать этого Вадима Коржакова?
- Не надо. Ещё перебаламутим вашу шпану раньше времени. Я, вообще-то знаю, что у вас творится. С Романовым долго разговаривали. Потом, сам понимаешь, есть у нас здесь свой осведомитель. Сексот.
- Это что?
- Не что, а кто. Секретный сотрудник. Кто он – лучше тебе не знать. Здоровее будешь. Рано или поздно, но этот нарыв бы лопнул. Просто ты своим присутствием всё ускорил. Забеспокоились, гады. А после перестрелки испугались. Сейчас самое время их прихлопнуть. Слушай! У вас свет когда отключают?
- В десять вечера и до семи утра.
- Так. Дадим свет ровно в двенадцать ночи. К этому времени подъедем на двух грузовиках. Наши и взвод ЧОН. Чоновцы оцепят дом, мы начнём спальни шерстить. Заберём всех подозрительных. Ты со своим Коржаковым под любым предлогом сегодня поговори, составьте список самых отъявленных. Только не засветитесь, не возбуждайте свою шпану.
- Список он мне вчера ещё передал.
- Молодцы, ребята! Список держи при себе. На обыске пригодится.
- Товарищ Прохоров! Что за история со звонком на станцию, да ещё и от моего имени?
- Да это твой Московский, хитрован, решил движение по вашей ветке тормознуть, чтобы погоня за ним, если будет, задержалась. Ему, судя по всему, нужно было скорей до Твери добраться на местных поездах, а там сесть на питерский скорый. А в Питере финская граница рядом. Дырявая. Дал на лапу, кому надо, и в Европы маханул. Ищи ветра в поле! Ищем, конечно, но боюсь, что он или на дно залёг, ждёт, или уже за кордоном. Одно хорошо: вам, кажется, бояться его теперь не надо. Ну, до вечера!
После уроков Илья объявил, что все желающие вступить в комсомол могут собраться в одном из классов и написать заявления. Народу набилось до отказа. Илья, чтобы лишних вопросов не задавали, написал на доске образец заявления. Дали ему такой в райкоме. Раздал подаренные Мотей красивые бланки. Собрание затянулось, потому что вопросов много позадавали. И о комсомоле, и о международном положении, и почему последнее время кондёр такой слабый. А один шутник с блатной чёлкой до бровей спросил:
- А оружие нам дадут? Вот наганы. Раздадут, или надо со своими приходить?
Другой, прилично одетый, и рожа не блатная, отвесил любопытному такого леща, что тот заткнулся моментально. А Илья этих двух постарался запомнить. Особенно красавчика в габардиновом пиджаке. Интересно, с кого это он снял такой?
Илья сказал, что заявления, чтобы давки и бардака не было, будут разбирать по комнатам. Велел сложить в пять стопок. Они получились почти одинаковыми. Не захотели в комсомол только человек десять. Даже меньше, чем Илья ожидал. Или контра откровенная, или пофигисты, которым всё по фигу.
Когда все разошлись, наконец, Илья собрал бумажки, потащил в свою каморку. В коридоре его ждал заведующий (или бывший заведующий, Илья уже запутался). Взял крепко за локоть.
- Илья Ефимович! Прошу, зайдите к нам домой. Поужинаем, поговорим. И не смейте отказываться! Обидите. Станечка вас ждёт. Ужин приготовила. Я ведь не то, что свободой вам обязан. Жизнью! Идёмте!
Что делать, пошёл. Домик небогатый. Тесно живут. Зато тепло. Встретила их жена, мальчики. Здороваются. Романов представляет:
- Супруга моя Станислава Сигизмундовна, сыновья: Иван, Борис.
Прошу! В горнице ждёт накрытый стол. Капустка квашенная, огурчики, грибы солёные. Шпик, мясо копчёное. Хозяйка горячую картошку из печки достала, положила мальчикам на тарелки на отдельном столике.
Хозяин на стол бутылку ставит. Прозрачная, не какой ни будь мутный самогон.
- Самогон, только польский. Бимбер. Станечка у нас мастерица. Ну, давайте за встречу выпьем. За встречу с умным и хорошим человеком. С вами! Мне ведь Адамонис всё подробно рассказал, когда освобождение оформлял. И про подделку накладных, и про донос, и про то, как вы все события сопоставили. И про перестрелку.
Илья рюмку ко рту поднёс, попробовал. Это не водка. Крепкий, зараза! А ночью ему ещё, наверное, побегать предстоит.
- Что ж вы, Илья Ефимович, брезгаете? Не нравится?
- Мне, Викентий Валерианович, ещё и двадцати нет. Не привык я к крепким напиткам. И не настаивайте. А за вашим столом гостеприимным посижу с удовольствием.
- Ну, конечно, вам виднее. А я сразу второй тост хочу поднять за верную мою супругу Станиславу Сигизмундовну, мать семейства и хозяйку дома.
Мышка выпила, как воду. Сильная женщина. После второй Романов предложил выпить за их благородный самоотверженный труд и сказал, как бы между прочим:
- Мне уже сообщили, что с поста заведующего я снят, скоро приедет новый. Наверное, это правильно. Плохой из меня директор. Я словесник, литератор. Учитель. И очень хочу остаться в Ермолаево. Просто учить детей русскому языку и великой нашей литературе. В рамках государственной программы, разумеется. Вот об этом и буду просить.
Он бы ещё долго мог говорить на эту тему, но Илья помнил о том, что ждёт его в полночь. Пообещал, конечно, что сделает всё возможное, предупредил, что не он такие вопросы решает. Поэтому извинился, встал из-за стола, и сбежал.
Заявления лежали у него в комнате на столе. Вызвал к себе Вадима, велел быстро, вчерне нарисовать планы всех трёх опасных комнат. Койки – квадратиками. В каждом квадрате фамилия. Поможет при обыске. Вадим сидел за этим занятием почти до полуночи, зато сделал аккуратно. Илья листочки сложил, сунул в карман.
Уснуть он, конечно, не мог. Осмотрел оружие, маузер зарядил, заткнул за пояс. Сел на ступеньки крыльца. Ждал. Наконец, услышал шум моторов. По дорожке, стараясь не шуметь, подошли ЧОНовцы, оцепили дом. Потом появился Прохоров и с ним десяток чекистов. Илья повёл их на второй этаж. У дверей «опасных» комнат Прохоров поставил по два человека. Ещё по одному - к дверям комнат девушек и «красных». Илья подошёл к выключателю. Щёлкнул. После ночного мрака свет показался ослепительным. Чекисты вошли в палаты.
- Всем встать! Руки за голову! Отойти к стене, встать лицом к стенке! Обыск.
Разбуженные шумом, проснулись учителя в дежурках и на квартирах. Илья сразу же послал их в палаты малышей: в коридор никого не выпускать, из коридора в палаты тоже никого не впускать. Детей успокаивать, можно сказать, что воров поймали. Осталась только та дама, которая Илью Камиллом Демуленом обозвала. В том же халате и с той же муфтой, что и в ночь перестрелки. Илья теперь знал, как её зовут: Анастасия Владимировна Бенуа. Стала в конце коридора и сказала:
- Я буду понятой.
Прохоров кивнул еле заметно.
В первой же комнате чекисты нашли обрез под матрацем и два нагана под подушками. Илья сразу же пометил их на схеме комнаты. Финки и кастеты были вообще у всех. Бандитское гнездо, а не детдом. То же самое – и во второй комнате, и в третьей. Стали простукивать полы, нашли ещё кое-какое оружие и даже ручную гранату Миллса – «лимонку». Один из чекистов притащил несколько мешков толстого брезента, старых, даже двуглавые орлы на них сохранились и надпись «Минiстерство финансовъ». Когда Илья пытался запихнуть в один из них обрез, сделанный из трёхлинейки, сзади взвизгнул кто-то пронзительно:
- Получай, жидовская морда!
Хлопнул выстрел. Илья резко повернулся. У дверей девичьей комнаты навзничь лежала девчонка в кофточке поверх длинной ночной рубашки. Возле убитой валялся выпавший из руки дамский никелированный пистолетик. А в конце коридора у лестницы стояла давешняя учительница, Бенуа. В левой руке - муфта, в правой – крупнокалиберный браунинг. Вот тебе и понятая! Если бы не она, лежал бы сейчас бедный Илья с пулей в затылке. В комнате визг, свалка. Как только часовой у дверей комнаты пошёл за мешками, две девушки вытащили откуда-то пистолеты. Одна тут же выскочила в коридор убивать Илью, другая держала девочек под прицелом. Стоило ей на минуту повернуться к ним спиной, посмотреть, что происходит в коридоре, как на неё напали другие девчонки. Вырвали пистолет, стали бить, царапать. Вернувшийся чекист с трудом растащил дерущихся, побитой приказал быстро одеваться. Она арестована.
Арестовали всех, кого взяли с поличным: огнестрельное оружие или в карманах, или в тюфяке, или под подушкой. Остальных переписали. Холодное оружие оказалось у всех. Ребята из «красной» палаты тоже сдали своё оружие. Им оформили добровольную сдачу. Вывезти всех подозреваемых в ДОПР невозможно. Их слишком много. Загнали в палаты, поставили караул – ЧОНовцев с винтовками с примкнутыми штыками. Объявили, что караул будет стрелять без предупреждения при малейших попытках побега или нападения на охрану. Несколько человек так и не дожили до рассвета. Остались лежать на своих окровавленных койках. Провоцировали они охрану, или у них была настоящая истерика, теперь уже проверить невозможно.
Днём пришли грузовики. Побросали в кузов трупы. Загнали арестованных. Впереди долгие допросы, потом кому трибунал, кому превентивное заключение в концлагере, кому – спецдетдом, который может оказаться похуже концлагеря.
Илья проводил колонну машин, но не мог заставить себя вернуться в дом. Его всё бил и бил нервный озноб. Ведь больше года воевал. В конном строю на пулемёт ходил. В него стреляли, и он стрелял. И без всяких душевных шевелений. А теперь неотступно стоят перед глазами скорчившиеся фигурки подростков на пропитанных кровью простынях. Он вспомнил залитый кровью пол родного дома. Изуродованные трупы мамы и сестрёнки. Враг, он всегда враг, и везде. Сам чудом избежал сегодня пулю в затылок от сумасшедшей девчонки. Правильно сделали ЧОНовцы, что пристрелили этих подонков. Сомнений нет. Но душа болит, и никакими разговорами эту боль не заглушить.

Жизнь продолжается

Перед домиками обслуги стояли Романов, доктор Шварц и фельдшерица Вера. Тихо переговаривались. Увидели Илью, Романов взял его под локоть, повёл в свой дом. Медики следом. Илья не сопротивлялся, шёл, как заводная кукла. Зашли на крохотную кухню. Романов достал из шкафа недопитую вчера бутылку бимбера, гранёные стаканчики, тарелки с закуской. Разлил, посмотрел на доктора. Тот кивнул, и Викентий протянул стакан Илье. Выпили, не чокаясь. Бимбер обжёг Илье глотку, он рукой взял горсть квашеной капусты, пожевал. По телу медленно растеклось тепло. Хозяин опять наполнил стаканы, подвинул к Илье блюдечко с нарезанным салом. Доктор сказал вполголоса:
- Это стресс у вас. Пройдёт. Вы правильно поступили. Выпейте ещё, будет легче.
Романов заговорил.
- Мы с доктором вчера были на этаже, всё видели, всё слышали. Ужасно, конечно, но могло быть и гораздо хуже. Давно пора была вскрыть этот нарыв, я уже собирался заявить в угрозыск, как ЧК меня арестовала. Следователю я, конечно, про наших уголовников сообщил, он вроде и принял к сведению. Но шпана – это не по его части. Вот время и потеряли.
Вера добавила:
- Вы детей спасли. Страшно подумать, что могло случиться. Резня. В последние часы вмешались. Вы поешьте. Нельзя на пустой желудок.
То ли от их спокойных тихих голосов, то ли от водки, но Илья стал медленно приходить в себя. Романов снова заговорил.
- Ну, вы-то как? Полегчало? Лица на вас нет, а ведь вы человек бывалый. Давайте по третьей, и пора на службу.
Илья проглотил третий стаканчик обжигающего зелья. Потянулся к тарелкам. Никак не получалось подцепить на вилку ломтик мяса, руки не слушались. Вера сделала бутерброд.
- Поешьте, и вам надо поспать часа три. Я вас отведу.
Сняла с Ильи ремешок с маузером в деревянной кобуре, закинула себе на плечо. Обняла за талию, повела к крыльцу. Как она тащила его на третий этаж, как разбирала постель, стаскивала сапоги, раздевала, как маленького, укутывала одеялом, вспоминал урывками. Озноб не проходил. Вера растопила печку, постояла у кровати в нерешительности, потом быстро разделась, подвинула полубесчувственного Илью к стенке и улеглась рядом с ним. Крепко обняла. Он, не открывая глаз, прижался к ней всем телом, зашептал ласковые слова. Только называл не Верой. Иначе. Как, она никак понять не могла. Сняла с него бельё, сама скинула сорочку. Она была большая, тёплая, мягкая, ласковая. Илья, наконец, согрелся. Он уже не думал о страшном. Стало хорошо и спокойно. Потом они заснули, плотно прижавшись друг к другу на узкой железной койке.

Через три часа Илья проснулся. Вера, уже одетая, сидела рядом с кроватью.
- Проснулся, милый? Как, легче тебе?
Он потянулся обнять, но Вера вовремя отодвинулась.
- Илюша, мальчик мой! Тебе было хорошо?
- Да.
- И мне тоже. Ты - настоящий мужчина. Но у нас с тобой – это в первый и последний раз. Считай, что я тебя вылечила. У тебя ещё будут женщины, моложе меня и красивее. У тебя будет любовь. Большая. Семья будет, дети. У тебя должны быть очень красивые дети. А мы иногда будем друг друга вспоминать. Как нам было хорошо. И не удерживай меня. Бесполезно. Тебе девятнадцать лет, а мне тридцать пять. У меня сын мог бы быть твоим ровесником.
Скользнула к двери, слышно было, как топают её туфли по ступенькам. И одежда Ильи, аккуратно сложенная на стуле, и подушка, простыни ещё хранили запах этой женщины. Илья вздохнул, стал одеваться.
Голова болела, и хотя по-прежнему погано было на душе, он сказал сам себе: «Надо о деле думать». Жизнь должна продолжаться. Комсомольскую ячейку надо формировать. Теперь уже ясно: свои люди остались. Пионерскую базу строить. Принимать на работу всех, кого сволочь Московский уволил, чтобы воровать было легче. Прикинуть, как территорию перепланировать, как комнаты освободить под политпросвет, под пионерию, под комитет комсомола. Как восстановить разграбленное подсобное хозяйство. Инструменты нужны: лопаты, грабли, вилы и всё такое прочее. Вместе с Романовым придётся библиотеку ещё раз просмотреть. Книги нужные заказать через райком РКП(б). И обязательно сказать «понятой» учительнице, что он теперь знает, кто такой Камилл Демулен, и на Камилла этого не обижается. Он бы и на Робеспьера не обиделся.
После сумасшедших этих дней и ночей со стрельбой, обысками, арестами, притих детдом. Воспитанники даже перестали удирать с уроков и шататься по окрестным базарам. Или сидели на уроках, или шли в палаты. На Илью смотрели со страхом. Учителя тоже стали его сторониться, хотя не так демонстративно. Впрочем, Илье было не до этих тонкостей. Работал. Месяца не прошло, пришло, наконец, письмо от брата Мотьки. Расправился он, наконец, со своими стриженьскими делами. На днях выезжает в Москву. Не один. С Наденькой. Теперь женой. Приказывает подыскать квартиру. И ещё одну приличную отдельную комнату. Для чего, не объяснил. Встречать не надо. Москву он знает.
С квартирой для Матвея не было никаких трудностей. В самом доме ещё с дореволюционных лет была казённая директорская квартира. На первом этаже. Три комнаты, кухня, ванная, клозет. Романов, вступая в должность, почему-то от неё отказался. Занял отдельный бревенчатый домик, принадлежавший усадьбе ещё со времён института благородных девиц. Хотя непонятно было, для чего ему понадобилось обосноваться в заведомо худших условиях, но возражать не стали. Хозяин – барин, ему виднее. Вот эту квартиру Илья торопливо привёл в порядок, мебель притаранил, какую удалось достать. Отдельной комнаты в доме не нашлось, Илья рассудил, что Матвею с Надей хватит и двух проходных комнат, а третью, изолированную, можно отвести их таинственному спутнику.
В условленное время Илья подъехал к станции Ермолаевка. Подъехал! У детдома теперь был собственный выезд. Громко, конечно, сказано. Взяли в штат кучера с фаэтоном. Илья сильно подозревал, что фаэтон этот принадлежал когда-то институту благородных девиц или даже самому Ермолаеву, и попал к нынешнему владельцу дяде Кузе во время разграбления усадьбы. Переделан жадным и дальновидным хозяином не был. Видно, была у Кузьмы мечта стать извозчиком. Даже кожу на сиденьях он уберёг, не срезал. Пережил фаэтон в хозяйском сарае военный коммунизм, и теперь исправно служит. И лошадка у Кузи сытая, бодрая. Деньги, отпущенные ему на корм, он не пропивает. На фаэтоне покататься, правда, не получилось. Накануне снег большой выпал, и кузиного жеребца Фильку запрягли в обычные деревенские розвальни. Соломы постелили щедро. В розвальнях по свежему снегу, да с бубенчиками на дуге – хорошо!
Подошёл, наконец, паровичок пригородного сообщения. Выбросил струю пара, загудел тонким голосом. На дырявую дощатую платформу выскочил Мотя, принял один за другим три видавших вида чемодана и брезентовую сумку окопного вида, потом поймал свою статную и фигуристую Надю, а потом – Илья оторопел – выпрыгнула из вагона ему на руки Лия. Черниговский его воробушек. Перецеловались, погрузились в сани, хлестнул Кузя своего конька, прикрикнул: «Но, жид-враг, советский вредитель», и поехали они встречать новый этап своей беспокойной жизни.
Квартира, в которой заранее была натоплена печка, а на столе стоял скромный холодный ужин, Матвею и Наде понравилась чрезычайно. Только Лия капризно надула губы.
- Я хотела отдельную!
- Мечтать не вредно!
- Неужели в таком доме места не нашлось?
«Эх, сядет она мне на голову» - подумал Илья. Сказал коротко:
- Пошли!
Поднялись на третий этаж. Илья распахнул дверь своей комнаты.
- Нравится?
Оглядела скромную меблировку, книги на самодельных полках, кобуру маузера на гвозде, шинель и буденовку.
- Очень! Но ведь это твоя?
Илья одним движением скатал постель, поднял.
- Теперь твоя!
- А ты?
- Свет не без добрых людей. Приютят.
Бросил свою скатку. Обнял. За минуту до этого, честное слово, даже не думал об этом. А если думал, то не так решительно. Поцеловал. Сначала неловко, в щёчку. Потом в губы. Лия ответила. Несколько минут они неумело целовались, потом Лия опомнилась первой.
- Хорошо! Я здесь буду жить. Пока одна. Нам ещё нужно привыкать друг к другу. А сейчас пойдём. Надя с Матвеем ждут.
За ужином пили привезённое Мотей вино, смеялись, вспоминали разные случаи из жизни. Их у братьев хватало в избытке. Мужики хохотали, а девушки ахали в ужасе. Потом разговор перешёл на работу. Илье предстоит завтра познакомить коллектив с новым заведующим, показать всё нехитрое детдомовское хозяйство. Потом Надя напомнила, что они с Лией приехали только на две недели, на зимние каникулы. Придётся им вернуться в Чернигов. Ещё год учёбы впереди. Вот после выпуска, когда будет распределение новоиспечённых учителей, Надя приедет к своему законному супругу работать в Москве или в области.
- В Ермолаевку, если возьмёте.
- Насчёт тебя – подумаем. А Лию возьмём обязательно, если согласится за Илюху замуж выйти. Так что готовьтесь, друзья. Десять дней в вашем распоряжении.
- Дурак ты, Гронкин!
И тут тихоня Лия сделала то, что от неё вообще-то никто не ожидал. Допила своё вино и отчеканила хорошо поставленным учительским голосом:
- Я не против! Лишь бы Илья не струсил.
Все так и остались сидеть с раскрытыми ртами.

Рабочий дворец

Матвей прервал затянувшуюся паузу:
- Ладно, обживаемся, а завтра все идём на вечер поэзии в народный дом. Это на Благуше. Рабочая окраина. Раньше назывался Введенским народным домом, теперь – рабочий дворец. Тебе, надеюсь, есть на кого хозяйство оставить?
- Найдём. А почему не в Политехнический?
- Спроси, чего полегче. А Введенский нардом тоже место неплохое. Эх, ребята! Как вспомню! Весной восемнадцатого года, как раз перед тем, как в Киев меня забросили, нас в этот нардом послали на митинг. За порядком следить. Перед тем, как народ запустить, осмотрели зал, под скамейки заглянули. Вроде ничего подозрительного не нашли. Расселись на местах, которые справа и слева от прохода на сцену. Прикрыли дорогу от входных дверей. Ждём. Наконец, приехали ораторы. Смотрю, идёт к сцене к сцене группа каких-то людей. Среди них невысокий такой рыжеватый человек в поношенном пальто. Простой, ничем внешне не выделяется. И вдруг, поверите, почувствовал я как будто удар током, или какой другой неведомой силой. Прямо мороз по коже. Потом я у ребят, с кем рядом сидел, спросил, как они. Они то же самое испытали. Люди эти прошли, прошло чуднОе ощущение. Спрашиваю: «Это кто?». Мне разъясняют: «Дурак! Ты что, Ильича не узнал!» Правда, тогда ведь почти совсем не было фотографий в газетах, немногие наших вождей в лицо знали. Ленина выступал первым. Потом сразу ушёл, видно, на другой митинг. Знаете, братва, вот не отличался он ни дикцией, ни громовым голосом. Простой такой. Но власть над слушателями имел необыкновенную. Потом довелось мне и Троцкого, и Луначарского слушать. Много ещё кого. Великие были ораторы, а вот такую власть над слушающим народом получить - это никому не удавалось.
- Да, повезло тебе, брат. А я, как приехал, только один раз на вечер поэзии попал в Политехничку. Здорово! Но больше никак не получалось.
Тут Илья вспомнил, как после памятного вечера ночевал в комитете Комсомола с товарищем Бастрыкиной, и дальше делиться впечатлениями не стал. Тему тут же подхватил Мотька. Интересно, есть вообще места, где он не бывал? Разве что в Африке. Или про Африку молчит пока?
- Да ребята, я в семнадцатом и восемнадцатом зачастил в Политехнический, слышал там и Луначарского, и митрополита Введенского, который из «живой церкви» . На выборах Короля поэтов был. За Игоря Северянина голосовал, хотя и Маяковский очень понравился – этот свой.
Летом восемнадцатого я опять в Введенский этот попал, когда по тревоге подняли Красную гвардию. Это когда левые эсеры восстали. Нам тогда винтари раздали, по обойме патронов. Разместили в народном доме. Сидим, ждём команды. Страшно было. Говорили, на стороне эсеров часть гарнизона, первый полк ВЧК, почти вся Лубянка. Ночью по всему городу, то там, то здесь стрельба. Кто, в кого – непонятно. А на утро подтянулась дивизия красных латышских стрелков. С пушками, броневиками. Мы только слышали ружейную стрельбу где-то в центре и пушечные залпы, немного, правда. Вскоре скомандовали нам сдать оружие и расходиться по домам. ЦК эсеровское арестовали прямо в Большом театре на съезде Советов, воинство ихнее разбежалось кто куда. Вот и весь мятеж. Несерьёзные ребята эсеры. Могли ведь реально власть захватить – кишка тонка оказалась. Тащимся мы по домам, а латыши заправляются. Представляешь: у каждого булка ситного хлеба и банка сгущёнки. Просим: «Угостите, товарищи! Со вчерашнего дня не жрамши». Лопочут чего-то в ответ, но шамовкой не делятся.
А программу вечера сегодняшнего я в Комсомолке ещё позавчерашней видел. Про Маяковского там почему-то ничего не сказано. Говорят, ангина у него, голос пока не наладился. Хлебникова, жалко, не будет. Он как из Персии вернулся – болеет сильно. Может быть, Есенин будет – любимчик Льва Давидовича, и вся шайка имажинистов с ним: Рюрик Ивнев, Мариенгоф. Вот кто точно будет - это комсомольские поэты. Жаров, Уткин, Безыменский, Михаил Голодный, Фининберг – этот наш, с Украины. Борис Корнилов обещал. С южного фронта Володя Луговской вернулся, курсант школы краскомов . И ещё будут молодые ребята с юга. Светлов, Багрицкий. Я их ничего не читал, только отзывы слышал: силища! Ладно, сами услышите.
- Откуда ты их знаешь всех?
- Люблю, Наденька. Тебя люблю, революцию и поэзию.
Дорога долгая. Пригородный паровичок, потом сели в видавшую виды пролётку. Долго тащились по тускло освещённым улицам. Когда подъехали к двум затейливым башням ( такие Илья видел только на картинках в книжке про мушкетёров ), всё знающий Матвей объявил:
- Ну, вот. Это знаменитый Электрозавод. Здесь лампочки электрические делают, и ещё много чего. Теперь уже скоро, братва!
И, правда. Въехали на широкую мощёную булыжником площадь. В конце – дом, показавшийся Илье громадным. Подъезд ярко освещён. Над ним выложенная камнем надпись: «Городской народный домъ». А пониже натянута полоса парусины и на ней большие красные буквы: «Рабочий дворец».
Мотя стал рассказывать, что сразу после революции 1905 года Московская городская Дума постановила построить в Москве десять «Народных домов». Для отдыха и просвещения простого народа, и чтобы меньше о революции думали. Первым построили вот этот дом. И не на думские деньги, а либеральный буржуй Бахрушин – на свои. У него уже к тому времени, и больница была, и школа для детей рабочих, и богадельня для стариков.
Илья слушал его вполуха. Только щурился от яркого света после московской темнотищи, да крутил головой, любовался буржуйской роскошью. Хоть и облезлая, но позолота на стенах. Хоть и потёртый, но алый бархат на креслах. И огромная хрустальная люстра под потолком – почти все лампочки горят. Просторный зал уже заполнен. Мотя уверенно потащил их к какой-то лестнице, застеленной облезлым ковром. Поднялись на балкон. Там пока места ещё есть. Далеко? Лица не разглядишь? Так у нас бинокль фронтовой припасён. Главное – слышно хорошо. Сосед слева важно пояснил кому-то:
- Акустика прекрасная! Прямо, как в античном амфитеатре.
Ещё три новых слова придётся Илье записывать в свою заветную тетрадку.
Уже не до тетрадок. На сцене ведущий представляет участников.
- Вечер открывает наш гость из Ленинграда Николай Тихонов!
Встаёт здоровенный детина в гимнастёрке. Рожа красная, обветренная. Идёт вперевалку. Такие или на флоте служат или в кавалерии. Свой.

Мы разучились нищим подавать,
Дышать над морем высотой солёной,
Встречать зарю и в лавках покупать
За медный мусор золото лимонов.

Хлопают. Кто-то орёт зычно:
- Есенин будет?
- Не приехал товарищ Есенин. Товарищ Мариенгоф телефонировал, сказал: нездоровится ему.
- Нездоровится. Небось, пьяный опять в лоскуты или в околотке под замком сидит.
Это всё тот же сосед выступает, который про акустику какую-то объяснял.
- Владимир Луговской!
На сцене красивый парень в курсантской форме. Голос – как перед строем.

Итак, начинается песня о ветре.
О ветре, обутом в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны,
О войнах, которым стихи не нужны.
...............................................
На сером снегу – волкам приманка:
Пять офицеров, консервов банка.
Ах, шарабан мой, американка,
А я девчонка, да шарлатанка!

Стой, кто идёт! Кончено. Залп!

- Александр Безыменский!
Начинает нараспев знакомые всем слова:

Вперёд, заре навстречу,
Товарищи в борьбе.
Штыками и картечью
Проложим путь себе!

И зал подхватывает. Поёт:

Чтоб в мире труд владыкой стал,
И всех в одну семью спаял:
Мы – молодая гвардия
Рабочих и крестьян.

Люди встают. Илье кажется, что зал этот буржуйский дрожит, как огромный великанский рояль, люстра качается. Допели, садятся на места, улыбаются друг другу.
- Этот товарищ приехал из Одессы. Работает в ЮгоРОСТе . Эдуард Багрицкий!

По рыбам, по звёздам проносит шаланду.
Три грека в Одессу везут контрабанду.
..................................................
Так бейся по жилам, бросайся в края
Безумная молодость, ярость моя!
Чтоб звёздами сыпалась кровь человечья,
Чтоб выстрелом рваться вселенной навстречу!

Вот и не про революцию, и не про любовь, а как хорошо! Из зала кричат: «Арбуз»!

Свежак надрывается, прёт на рожон
Азовского моря корыто.
Арбуз на арбузе, и трюм нагружён.
Арбузами пристань покрыта.

- «Думу» почитай!

Что я знал: коня, подпругу,
Саблю да поводья.
.................................
Как стонала степь живая
Не сказать словами.
Украина, мать родная
Билась под конями.

Всё так, всё правильно.
- Этот товарищ приехал с южного фронта. Михаил Светлов!

Стоит синагога, сквозь сумрак темнея.
Стоит, как Ноев ковчег.
На белые бороды старых евреев
Падает белый снег.
Сестра, разбуди утомлённого брата,
Собраться в поход помоги.
Овчинная шапка, ручная граната,
Походные сапоги.
Иду на рассвете по снежной пороше,
Сверкает штыка остриё.
Я самую сильную молнию брошу
В проклятое детство моё.

Ну, точно про меня, подумал Илья. А из зала кричат: «Гренаду»!

Мы ехали шагом, мы мчались в боях,
И «Яблочко» песню держали в зубах.
Ах, песенку эту доныне хранит
Трава молодая, степной малахит.
................................................
Пробитое тело наземь сползло,
Товарищ впервые оставил седло.
Я видел, над трупом склонилась Луна,
И мёртвые губы шепнули: «Грена...»
...................................................
Новые песни придумала жизнь.
Не надо, ребята, о песне тужить.
Не надо, не надо, не надо, друзья!
Гренада, Гренада, Гренада моя.

- Бронштейн, что с тобой? Глаза на мокром месте. Болит чего?
- Конь у меня был, Варвар. Умный. Всё понимал. За мной следом ходил, как собака. Убили, гады хуторяне. И пробитое тело – про меня. Только не пулей – копытом подкованным. Я жив остался. И проклятое детство. И местечко сгоревшее. Отца с матерью убитых. Всё точно про меня.
- Ладно, Илюха! Что было, то было. А теперь другие времена. Наши. Держи хвост пистолетом! Ты не взад смотри, вперёд. В светлое наше завтра.
Умеет Мотька. Скажет, как припечатает. Знали бы ребята, что их ждёт. Да мало кто умеет так далеко заглядывать. Смеются. На выходе «Каховку» запели, свою любимую. Они раньше и не знали, что её этот самый Миша Светлов, задушевный человек, сочинил.
Вышли в темнотищу, перебрались через Хапиловку вонючую, пошли к Преображенке. Только там ночного извозчика поймали. Успели всё-таки на последний паровичок. Пустой, даже шпана железнодорожная делась куда-то.
В Ермолаевке проводил Илья своего воробушка на третий этаж, потянулся поцеловать, а она погладила его по щеке и говорит:
- Ты никуда не ходи, здесь оставайся.

Строим социализм

Начались у братьев рабочие будни. Строим социализм, воспитываем из беспризорной гопоты нового человека.
Матвей детдомом руководит и ещё ухитряется в заочном учительском техникуме заниматься. Будет историком.
Илья – по хозяйству. Рабфак, чтение. СССР строит свою промышленность. Их детская коммуна выбрала направление своей учёбы: готовить рабочие кадры. Организовали производство радиоаппаратуры. Шефы помогли: НКВД и один из московских радиозаводов. Собирают радиоприёмники. Попроще, подешевле, чтобы каждый трудящийся мог получить. А для шефов собирают узлы радиостанций. Это работа посложнее, квалификация нужна повыше. Так в коммуне открылся филиал техникума. Для Ильи – подарок: можно учиться прямо на работе. Выбрал, правда, не технику. Экономику. Тоже нужная профессия.
На родине только Яков остался. Солидный человек. И работа спокойная. Директора на их заводе в своём кресле не засиживаются, кто на повыщение уходит. А кто – лучше не спрашивать. А вот главные бухгалтера с дореволюционной ещё выучкой и солидным стажем – такие на дороге не валяются. Попробуй, сведи баланс грамотно и вовремя. Якова ценят, берегут. Пока что минуют его бури житейские и резкие повороты в политике партии. Благо – беспартийный, а о его бундовском прошлом никто не вспоминает.
Илья и Матвей в своей Ермолаевке дружно жили, весело. Всё общее, один полушубок на всех. Мало того, Мотя однажды по доброте душевной как-то дал его поносить одному из своих многочисленных приятелей, у которого пальто спёрли. Поносил пару дней, вернул. Вечером того же дня Надя спрашивает за ужином:
- Чего это приятель наш как-то странно гнусавить начал.
- Наверное, сифилис подцепил. Похоже, нос уже проваливается.
Ни фига себе шуточка. На следующий день, когда Мотя уехал по делам, Надежда разожгла на заднем дворе основательный костёр, потом осторожно зацепила длинной палкой злосчастный полушубок, вынесла во двор и кинула в огонь. Матвей, вернувшись, естественно спрашивает:
- Что это так воняет омерзительно?
- Полушубок твой сифилитический горит.
Матвей заржал, как илюхин конь Варвар. Отсмеялся и сказал, что пошутил про приятеля. Здоров он, как бык, и можно его за общий стол сажать без страха. Наденька вспылила, а потом тоже засмеялась. Молодые, здоровые, увлечённые, о вещах не очень-то пеклись. Вся жизнь впереди. Счастье. Светлое будущее. Знали бы, что их ждёт.
Были они с Надей любящей парой, нежной и верной, совсем не похожей на ту новую интеллигенцию, которая дружно отвергала «буржуазные предрассудки» и «наследие проклятого прошлого». Вскоре появилось долгожданное прибавление в семействе. Дочка Энгелина Модно было давать революционные имена. Энгелина – Энгельс, Ленин. Дома, конечно, просто Лина. Рожать Надя уехала на родину в Стриженьск, к маме и сёстрам.
Летом 1929 года проходила очередная чистка партии. ВКП(б) избавлялась от примазавшихся, от случайных, от недисциплинированных, и вообще от тех, кто рылом не вышел. Матвей чистку прошёл и получил назначение на учёбу в Академии Коммунистического Воспитания им. Н.К. Крупской в Москве. Командовать детской коммуной имени ОГПУ оставили Илью.
В стране в это время уже вовсю шла коллективизация. Судьба к Матвею была благосклонна: послала его учиться в Академию и избавила от участия в раскулачивании и прочих прелестях. Хорошо, что хватило ума лишнего не говорить и неудобные вопросы не задавать. По какому-то случаю, слушатели Академии попали на приём в Кремль. Привыкшие к простой и скудной столовской пище, они были поражены роскошью угощения. Добило их мороженое со свежей клубникой в любом количестве, а ведь был февраль месяц! Кто-то из слушателей не удержался и высказался в том духе, что на Украине жрать нечего, а здесь клубника в феврале. Разумеется, больше его на лекциях никто не видел.
Надежде с крохотной дочкой на руках было очень несладко. Мотя и решился: взял академический отпуск, уехал в Стриженьск. Преподавал там обществоведение в школах, медтехникуме, фабрично-заводском училище, Читал лекции местным сельским учителям. Многое он понимал и, конечно, во-время уехал. Жуткий маховик массовых репрессий только набирал обороты, но уже начались преследования троцкистов, старой интеллигенции, духовенства. Специально обученные люди копались в анкетах. Шли партийные чистки. Наверное, или он знал что-то, или догадывался, или интуиция сработала, много раз его спасавшая. Во всяком случае, уехал, и миновала его чаша сия. А рисковал. Кончился годичный академический отпуск, надо было возвращаться в Москву. На Украине голод. Надя с крохотной Линой на руках и Матвей, тащивший их жалкие пожитки, шли через площадь к оцепленному войсками НКВД вокзалу, а лежащие на булыжнике люди хватали их за ноги, молили о помощи. Вся привокзальная площадь Стриженьска была плотно заполнена лежащими прямо на земле людьми, пытавшимися любой ценой бежать из этого страшного места. Некоторым удавалось. Другие умирали на площади, и их трупы какое-то время лежали среди ещё живых.
Не в первый раз супруги задумались о том, что же происходит? Глупость, некомпетентность руководства? Или война с собственным народом? Но надо было жить дальше. Растить крохотную, слабенькую, родившуюся семимесячной, дочку. Они сели в московский поезд. Молча. В Москве о виденном никому не рассказывали. Только так можно было уцелеть.
В Москве Матвея назначили директором школы. Новой, с иголочки, только что сданной строителями. Потом его внезапно сняли с работы, приказ подписал тогдашний нарком просвещения Бубнов. Был такой нарком народного просвещения, пришедший на этот пост из политуправления РККА . В 1937 за таким увольнением обычно следовал арест. Однако осенью 1937 года Бубнов арестован, судим и в 1938 году расстрелян. Новый нарком просвещения Тюркин назначил Матвея заведующим РОНО Сталинского района Москвы и одновремённо – инспектором МосгорОНО. Репрессии расчищали вакансии с неслыханной быстротой.
В этом же году ему, наконец, присвоили звание учителя средней школы и выдали соответствующий аттестат. Вскоре - новый поворот судьбы. Матвей опять директор школы. Там же преподаёт историю.
Илья, наконец-то, стал настоящим заведующим детской колонией. Развернулся. Между старым домом и шоссе построил производственный корпус: монтажные цеха, цеха холодной обработки металлов, малярный. На экранированном этаже - цех регулировки, испытательные стенды. В отдельной пристройке – термичка, штампы. Впору экскурсии водить. Преподаватели рабочих специальностей и цеховые технологи заметно увеличили штат. Старые учителя остались тоже. Только библиотекарь Георгий Михайлович умер, немного не дотянув до шестидесяти, да Романов, в семье которого к этому времени прибавился ещё один сын, внезапно уволился и уехал. Сказал – на историческую родину, в Витебск.
У Ильи и Лии, наконец-то прибавление в семействе. Девочка. Беленькая, в папу, глаза тёмно-карие, как у мамы. Розочка. А в декабре сорокового Лия объявила: ждёт второго малыша. Почему-то была уверена, что мальчишку. И что рожать будет на родине, в Чернигове. Там родители, будет кому за Розочкой присмотреть. И акушёр знаменитый на всю Украину. Надя не нахвалится.
Семья собралась вместе в Ермолаевке только на встрече нового 1941 года. Даже домосед Яша приехал. Застолье, потом высыпали на двор, орали, играли в снежки. Веселились, хотя на душе было очень тревожно. Ждали войну. В глубине души не верили, вернее, гнали от себя тревожные мысли, но понимали: беда на пороге. Страна почти все годы после окончания гражданской войны, продолжала воевать. С Польшей, с Японией на Халкин-голе и на озере Хасан, с японцами и манчжурами на КВЖД . Гражданская война в Испании. Оккупация Литвы, Латвии, Эстонии, Западной Украины и Белоруссии, Бессарабии. Тяжёлая Финская зимняя война. Как зарницы дальних гроз говорят о приближении большой, страшной грозы, так эти малые войны напоминали о грядущей второй мировой. Она ждать себя не заставила.

Война

Летом 1941 братьев призвали. Якова, правда, сразу забраковала медкомиссия, и его с семьёй отправили в эвакуацию вместе с заводом, на котором он работал. В пути ему стало плохо, эшелон шёл без остановок и Яша умер на руках у единственной дочки. Сердце. На первой же станции труп вынесли на платформу, но через несколько минут всем скомандовали: «По вагонам», поезд двинулся. Когда кончилась война, родные так и не смогли разыскать его могилу и с большим трудом оформили свидетельство о смерти.
Матвея призвали (или ушёл добровольцем, или пошёл по направлению партийной организации укреплять кадры политработников) буквально в первые дни войны. Любил потом рассказывать о том, как его взвод (он младший политрук: два кубаря в петлицах, звезда на рукаве, наган в кобуре, окопы и очень, очень короткая жизнь) лежал в болоте под миномётным огнём, а немецкие бомбардировщики сбрасывали им на головы какой-то металлолом вместо бомб. Однажды ночью прилетел «кукурузник» У-2 (ПО-2), сбросил мешки с сухарями и патронами к трёхлинейкам, и как это вкусно: ржаной сухарь, размоченный в болотной воде. Вскоре Матвей получил свой осколок в живот, Отступавшие солдаты дотащили его бесчувственного на шинели до медсанбата, и к осени сорок первого его еле живого уже выписали из госпиталя. Повезло. У ротных политруков на войне (особенно в её начале) век был очень короткий. С тех пор на животе у Матвея красовался огромный, корявый, просто ужасный шрам от крестообразного разреза. Удалили 80% желудка. Вообще, мало кто выживал после ранения в живот, сказалась, наверное, крепкая местечковая закваска.
Вернулся в Москву. И тут же пришлось заниматься эвакуацией школьников.
Сохранился потрясающий документ. Руководство Москвы назначило Матвея в числе других уполномоченным МосгорОНО, ответственным за организацию эвакуации детей в безопасные районы страны и размещения их в интернатах.
Что сразу бросается в глаза. Первое: дата документа – 13 июля 1941 года. Немцы ещё далеко. До знаменитой паники в Москве почти 3 месяца. А власти уже думают о бомбёжках и, может быть, о возможных уличных боях и даже сдаче Москвы. Второе: назначают ответственным за эвакуацию тов. Гронкина М.Е., а его в Москве нет. Даже не поинтересовались, что с ним и где он. А он воюет. Узнало руководство об этом, очевидно, только когда он уже лежал в госпитале в Москве. Менять ничего не стали. Так и мотался по школам, составлял списки, набирал учителей и воспитателей, добывал продукты, книги, тетради, всевозможные мелочи, необходимые для обустройства на новом месте.
Не удивительно, что рана его открылась. С сильнейшим желудочным кровотечением положили в больницу им. Н.Э. Баумана. Ещё одна операция. Остался выписной эпикриз, наскоро написанный от руки на бланке главврача. Лекарст нет. Предписаные покой, диетическое питание и лечение в санатории «Узкое». выглядят чуть ли не издевательскими. Вместо санатория Матвей следил за погрузкой и сам иногда сажал детей в вагоны кое-как заштопанный, забинтованный от подмышек до низа живота, с жёстким корсетом поверх бинтов. Питался, в основном, жиденькими кашками и чаем. Надя варила. И без конца стирала и гладила бинты, сама перевязывала страшные гноящиеся швы на теле мужа. Перевязочного материала не хватало. Война.
К началу октября (это было до печально известного 16 октября ) Матвей уже закончил порученный ему план эвакуации, уезжал из Москвы с последним эшелоном. Не доезжая Рязани, попали под бомбёжку. Два вагона - вдребезги, остальные сошли с рельсов. Многочисленные жертвы. В ту страшную осень наши ещё наивно рисовали красные кресты на крышах вагонов с детьми и ранеными. Эти кресты оказались прекрасной мишенью для героев Люфтваффе.
Уцелевших детей разобрали по избам мужики из придорожного села. Пригрели, поделились скудной едой военного времени. В конце концов, всех собрали, посадили в другой эшелон и повезли дальше, на Урал.
Почти два года, с 1941 по осень 1943, Матвей работал директором детского интерната в большом селе в ста километрах от Молотова (сейчас это Пермь). Надя там же - воспитательницей и учительницей. Дети из десятка московских школ. Никто не помер. И не голодали. Было у них своё поле ржи и огород с картошкой, капустой и огурцами, была маленькая ферма с бычками и поросятами. И даже мерин, избежавший мобилизации по причине слепоты.
Дети работали в поле в колхозе и на своём интернатском огороде. Мясо с фермы сдавали в фонд обороны, но и детям оставалось достаточно. Выращивали махорку для фронта. Ездили в госпитали, выступали перед ранеными. Даже у малышей были свои обязанности. Собирали в лесу ягоды и какие-то травки. Все были сыты, тепло одеты. В те невероятно тяжёлые времена это был подвиг. Могли даже делиться заработанными деньгами и сбережёнными учебниками и тетрадями. Деньги переводились в фонд обороны, а учебники, карандаши и бумага посылали в школы, возрождавшиеся в освобождённых от немцев районах.
Дети отъелись, поздоровели на деревенском воздухе. И даже было своё лакомство: сушёнки (высушенные на печи ломтики сахарной свёклы, хрустящие и приторно сладкие) и парёнки (та же свёкла, печённая на углях). Когда осенью 1943 скомандовали возвращаться домой, каждый вёз мешочек ржи – натуроплату, полученную за работу в колхозе.
Из-за этой ржи перед въездом в Москву отряд стрелков НКПС (или НКВД ), который досматривал теплушки с детьми, Матвея арестовал. За незаконный провоз продовольствия (а в сумме набиралось очень приличное количество зерна и картошки) полагался арест, дело пахло расстрелом. Третий расстрел в жизни – это явный перебор. Женщины и дети буквально отбили Матвея у НКВДшников. И он не только не бросился прятаться в спасительный эшелон, а потребовал вернуть конфискованные продукты. И добился своего. Отпустили, не обобрав. Что это значило в те голодные годы, объяснять не надо.
С фронта Матвей кроме страшных своих шрамов, много раз чиненой гимнастёрки и потрёпанных кирзовых сапог привёз нашитую на выцветшую гимнастёрку жёлтую ленточку – знак тяжёлого ранения. Орден Красного знамени догнал его только в 1947 году.

Илья

Илья в сорок первом ушёл воевать рядовым в пехоте. В военкомате стал было проситься в кавалерию, вспомнил свою службу в Красной Армии. От него отмахнулись. Война другая. Танкисты нужны, шофера, авиатехники, радисты. Так как имел боевой опыт, сразу попал в маршевую роту, и на фронт. Поначалу Бог миловал. Хлебнул лиха летнего отступления сорок первого, но даже в окружение ни разу не попал. Первую военную зиму пережил на формировании. Мёрз в худой шинелишке, и кормили скудно, зато живой. Потом снова фронт. И снова отступление. Страшное лето сорок второго года, южный фронт. При его невысоком росте воевать с длиннющей и тяжеленной винтовкой было трудно. Автоматы ППШ только начали поступать в армию, ППД вообще были только у разведки или в частях НКВД. Поэтому отказался от красивой, но ненадёжной СВТ, взял в руки мосинскую трёхлинейку без щтыка. Стал снайпером. Спокойный, обстрелянный, уверовавший в свою счастливую звезду. Вскоре на адрес отца в Молотовскую область стали приходить письма. Очень короткие, чтобы не волновать. Жив, здоров, воюю. Потом пришло письмо от командира его роты. Тёплое, совсем не казённое. Хорошо воюет, учит молодых солдат, имеет на счету уже многих врагов, попавших в прицел его винтовки. Представлен к медали «За отвагу». Летом сорок второго такая награда была редкостью.
Но в душе Ильи прочно поселилась тревога. Весной сорок первого года Лия, как и собиралась, уехала к родителям в Стриженьск. Рожать. Розочку, конечно, взяла с собой. Эвакуироваться из города, стремительно захваченного немцами летом сорок первого, не смогла. С тех пор, разумеется, ни весточки. Что с родными, где прячутся, если живы? Полная неизвестность.
Осень сорок второго. Матвей и Надя собрали Илье посылку: какие-то продукты и плитку довоенного шоколада, которую явно берегли для детей. Тогда умели делиться последним. Посылочку Илья получил, спрятал в карман шинели, решил, что развернёт в более спокойной обстановке. Не получилось. В тот же день его часть отвели за Волгу на короткий отдых и переформирование, и на следующий день бросили в Сталинград. Позже он рассказывал, что переправа через Волгу в горящий Сталинград была для него самым ужасным эпизодом за всю войну. Бомбили страшно. Буксир, тянувший их баржу, подбили. Баржу каким-то чудом всё же прибило к правому берегу, они высадились, вынесли раненых. И мокрые, под холодным сентябрьским ветром, потерявшие часть оружия, сразу пошли в бой.
Через несколько дней их часть уже прочно зацепилась за отведённый для обороны квартал. Оборудовали укрытия, наладили связь. Илья сутками дежурил то в одном, то в другом из своих окопчиков, выслеживая зазевавшихся фрицев. И именно здесь удача, спасавшая его весь этот страшный год, его оставила.
Это было в конце сентября. Немцы выследили его снайперскую позицию и накрыли точным миномётным залпом. Осколок мины застрял в локте левой руки. Товарищи наскоро перевязали его, переправили на левый берег в медсанбат. Там осколок вытащили, рану обработали. Мест в палатках уже не было. Вынесли из операционной, завернули в шинель, положили на землю. Когда Илья отошёл от наркоза, вместе с болью пришло осознание своего отчаянного положения. Огляделся. Раненые, лёгкие и тяжёлые, рядами лежали прямо на земле вдоль дороги, ждали транспорт в тыл. Многие так и умирали, не дождавшись спасительного фургона с красным крестом, и их тела оставались лежать рядом с ещё живыми.
Через час Илья уже сориентировался в обстановке. До госпиталя 45 километров. Госпитальные машины и повозки приходят редко и нерегулярно. По дороге немцы их безжалостно бомбят. Здесь, у дороги, тоже нет надёжного укрытия. И он решился. Встал с земли. Пошёл. Оказалось, что идти даже легче, чем лежать и ждать смерти или спасения. Как шёл, не помнит. По дороге нащупал в кармане шинели свёрток – забытую посылочку. Плитка шоколада «Красный Октябрь», несколько кусков сахара, пачка печенья. Довоенного. Даже название запомнил: «Альберт». И крошечный флакончик одеколона «Шипр», который каким-чудом не изъяли при досмотре. По дороге всё съел. «Шипр» высосал до капельки. Может быть, это и помогло ему добраться до госпиталя.
К счастью, выписку, заложенную за отворот шинели, он не потерял. Приняли, прооперировали. Первый раз за год спал на койке с бельём. Долечиваться предстояло в базовом госпитале. Это ещё 75 километров, если не больше. Транспорт ходит редко. Он уже насмотрелся на бедолаг, у которых повязки кишели вшами. Решился. Взял опять выписку, пошёл ловить попутку. Вечером уже был в базовом госпитале.
Несмотря на все усилия врачей, восстановить подвижность левой руки не удалось, она, как говорится, отсохла. Через месяц Илью списали из армии вчистую. Оформили направление в глубокий тыл с обязательным трудоустройством.
Его родной Чернигов ещё оставался под немцами. Поэтому при выписке из госпиталя дали Илье литер в Новосибирск. Глубокий тыл, а работа герою всегда найдётся. Приехал. Явился в военкомат. Сказал, что согласен на любую работу и общежитие. По специальности – экономист. А по тем суровым временам – неактуальная работа. Но после окопов и руин Сталинграда любое жильё и любая работа были бы для него огромной радостью. Получил в ответ от сидевшего за письменным столом толстомордого тылового капитана:
- Кому ты такой нужен! Работы для тебя нет. Жилья тоже нет. Иди!
- Куда?
- ...............
- Сволочь ты последняя! Окопался на тёплом месте, тыловая крыса! Посмотрел бы я на тебя в окопе!
- Ты не возникай. А то вызову караул, сдам тебя в милицию. Там тебе сразу и жильё найдут, и работу.
Плюнул Илья, хлопнул дверью. Куда денешься? Единственная надежда – Матвей, старший брат. Адрес известен. Он поймёт. Сам еле выжил с осколком в животе. Пошёл на почтамт, лослал телеграмму в Молотовскую область.
На следующий день почтальон, ежедневно приезжавший из райцентра, передал Матвею телеграмму, подождал, пока тот напишет ответ. Короткий: «Новосибирск. Главпочтамт. До востребования. Выезжай немедленно».
Илья появился через две недели. Ехал на Урал без литера на проезд, пересаживаясь с эшелона на эшелон, идущий на Запад. Солдаты из эшелонов, идущих на войну, пренебрегая призывами к бдительности, пускали к себе в теплушку однорукого инвалида в пробитой осколками и прожжённой шинели. Делились пайком, поили чаем. Жадно расспрашивали, как там, на фронте. Слышали в ответ: «Ничего, ребята. Вот я живой. Домой еду. Главное – не бойтесь. И под пули дуром не притесь. Не все пули в тебя». Потом повезло, на одной из станций увидел санпоезд. Куда? В Молотов. Попросился. Пустили в тамбур. Даже супа горячего налили. От Молотова в село попутки не нашлось. Патруль на вокзале, проверивший документы и выслушавший рассказ о его одиссее, посадил беднягу на открытую платформу узкоколейки, ведущей к лесоразработкам. Оттуда ночью пешком в мороз по еле протоптанной в снегу тропе - в интернат. Не замёрз, и волки не сожрали. Фронтовик. Дошёл. Отдышался, отмылся, отъелся. Через неделю уже сидел за закапанным чернилами столом в правлении колхоза. занял место счетовода и бухгалтера в колхозе, и бухгалтера в интернате, лихо щёлкая уцелевшей рукой на счётах. Единственной правой владел виртуозно. Всех удивляло, как он одной рукой сворачивает самокрутку, не просыпав ни крошки махорки, одной рукой зажигает спичку, прикуривает.
Счетовод, бухгалтер. Городской грамотный человек. Такой и с одной рукой не пропадёт. Вот так. Нас, ребята, без хрена не сожрёшь. С хреном, скорее всего, тоже вряд ли получится.

Ров

Вместе с интернатом осенью сорок третьего вернулся Илья в Москву и оттуда - в только что освобождённый Стриженьск. Разыскал дом, где Лия с детьми жила у своей мамы, поговорил с соседями, и от них узнал страшную правду.
В мае месяце Лия родила мальчика, не ошиблась в своих расчётах. Парень здоровенный, горластый. Это Илья и так знал, переписывались они, считай, чуть ли не ежедневно. А вот то, что Воробушек его долго не мог оправиться после тяжёлых родов, не знал. Не догадывался, а Лия молчала, чтобы зря не волновать. Поэтому, когда объявлена была война, и все отдыхавшие в Стриженьске люди бросились по домам, она с возвращением в Москву тянула. На отчаянные телеграммы и письма мужа отвечала, что завтра уезжает. А сама продолжала ждать чего-то. Может быть, просто боялась. Когда решилась, уехать было уже невозможно. В уходящие на восток эшелоны с эвакуированными посторонних не пускали. Пассажирского сообщения уже не было. Лия с Розочкой и крошечным Мишенькой ушли из города пешком. Говорили, что из Новгорода Северского ещё можно уехать. Но было уже поздно. Через несколько дней после того, как вокруг Киева сомкнулось кольцо окружения, немцы вошли в Стриженьск. Лия с детьми вернулась к своим родным. А ещё через месяц в дверь постучали. Их соседка, всегда такая приветливая, и десяток мужиков с винтовками, в одинаковых чёрных пальто с белыми повязками на рукавах. Украинская полиция. Молча прошли мимо застывшей в ужасе хозяйки квартиры, Соседка указала на заднюю комнату, где стояли, прижавшись друг к другу, женщина с грудным ребёнком на руках и спрятавшаяся за маму маленькая девочка. Полицаи проследили, чтобы арестованные собрали ценные вещи, взяли в руки узлы с тёплой одеждой. Увели. Больше Лию с детьми никто не видел. Стриженьских евреев согнали в холодные цеха местного кирпичного завода. Оттуда выводили за город и расстреливали. Украинцы караулили, стреляла зондеркоманда. Когда зондеркоманда отдыхала, стреляли украинские полицейские. Потом каратели разбирали убогие пожитки, делили между собой.
- Где, эта ... Сейчас.
- Повесили её. У нас допреж солдат в город партизаны вошли. Партизаны всё про город знали, кто воровал, кто немцам служил, кто в управе. Каких-то просто схватили и сдали потом в особый отдел, а полицаев и других предателей, кто не убежал за немцем, всех повесили перед горсоветом. Месяц они висели, по Петровской люди ходить боялись, такой страх. Потом обрываться стали, их тогда сняли и закопали в дальнем старом скотомогильнике. Чумка называется. А теперь комиссия приехала. Расследовать немецкие зверства. Илья Эренбург, Алексей Толстой, митрополит. Рвы раскапывают, считают, сколько человек здесь сгубили. Народ ходит, ищет своих. Кто нашёл – забирает, чтобы отпеть в церкви и похоронить, как положено.
- Это где?
- На окраине за новым кладбищем – кирпичный завод. За заводом этим – деревня Катериновка. После деревни, от дороги близко – овраги. В ближнем шли расстрелы. В ноябре сначала евреев расстреляли, потом всех, кто в сумасшедшем доме лежал, потом лежачих из других больниц, когда все больницы под ихние госпитали заняли. Пленных наших расстреливали. Просто жителей, кто без документов, или кто в облаву попал на улице. Кто после десяти вечера на улице без пропуска. Собак велели всех перебить, и голубей домашних, и вообще всю птицу домашнюю сдать. Кто из хозяев не успел – расстреляли. В тюрьме городской тоже расстреливали, кровь из-под ворот текла. Да что вы! Своими глазами видела: на улице Щорса – при немцах Гитлерштрассе – стоит ихний шуцман с винтовкой и стреляет в тех, кто по той стороне улицы идёт, по которой только немцам можно ходить. Трупы полицаи потом в Катериновский овраг отвозили.
На следующее утро Илья пошёл в Катериновку. Верхний слой земли в овраге был уже снят. Обнажился многослойный пласт человеческих тел. Слежавшиеся, они как будто обнимали друг друга, не отпускали, не позволяли живым поднимать их из могилы. Какие-то люди вытаскивали тела наверх, укладывали в ряд вдоль верхней кромки оврага. Некоторых относили к столам, за которыми работали судмедэксперты. Врачи в длинных, до земли балахонах, плотно надвинутых шапках, масках и очках, закрывающих лица, казались персонажами какой-то жуткой фантастической книги. Им помогали пожилые солдаты – санитары в грязных белых халатах, надетых поверх телогреек.
Вдоль рядов уже поднятых трупов брели люди, пришедшие сюда в надежде отыскать в этом царстве мёртвых своих родных или близких. И над всем висел тяжёлый и страшный запах разложения. Не помогал даже мороз. Илья торопливо закурил, пошёл вдоль страшных шеренг. Ближе к кромке оврага лежали трупы людей, убитых в сорок третьем году, чуть дальше – в сорок втором. Могильщики выносили и складывали в новую шеренгу трупы сорок первого года. Чуть поодаль стоял раввин, читал кадиш. За его спиной – несколько человек, очевидно родных или близких, каждый из которых надеялся опознать кого-то своего в этом жутком параде разложившихся трупов. Разглядеть знакомые черты лица было очень трудно. Люди пытались угадать тех, кого искали, по росту, телосложению, одежде. Задача почти неразрешимая. Большинство покойников были раздеты до белья. Постарались местные полицаи, а может быть и немцы из зондеркоманды. Илья дошёл до конца ряда. Там стоял часовой с карабином наизготовку. Смотрел в сторону, голову повернул так, чтобы не вдыхать смрадный воздух могилы. Оказалось, что разрывают могилу и выносят трупы пленные немцы.
Как раз в эту минуту двое носильщиков волоком на куске брезента подтащили что-то совершенно непонятное. Илья пригляделся. Господи! Мёртвая женщина прижимала к себе трупик маленькой девочки. Между их обнявшимися телами Илья разглядел головку младенца. Носильщики выдернули из-под них брезент, и Илья увидел, что женщина одета в платье в крупный светлый горошек. У его Лии было такое: синее в белый горох. Он подошёл поближе, наклонился. Точно, они! Лия, Розочка и маленький Миша. Без сомнения. Вот так довелось встретиться. Страшная эта шеренга, конвоиры, ребе, носильщики и землекопы, одетые в рваную ненавистную форму – всё закружилось перед глазами, потом стало темно, потом светло, но видел он только серое низкое небо, из которого лениво падал редкий снежок.
- Вроде оклемался. Вставай, друг! Давай, я тебе помогу.
Огляделся. Рядом два конвоира. Один держит две винтовки, другой его с земли поднимает. Посадили на брёвнышко. Дали глотнуть из фляжки.
- Нам в день две наркомовские выдают. Иначе здесь или с ума сойдёшь, или начнёшь фрицев стрелять. Где тебя так?
Вопрос помог Илье придти в себя.
- В Сталинграде. Осколочное. Вот, жену нашёл, дочку, сына.
- Эх, война проклятая! Что с людьми делает.
Подошёл немолодой лейтенант. Сразу видно – нестроевик. Шинель горбом. Спросил имя, фамилию, кого нашёл. Записал в полевую книжку.
- Что с трупами будете делать?
- Пересчитаем, определим фамилии тех, кого сможем опознать, потом похороним с воинскими почестями, памятник поставим. Вы здешний?
- Нет, из Москвы приехал.
- Где остановились? Может, в медсанбат нужно? Дам сопровождающего.
- Нет, спасибо.
Повернулся, пошёл к дороге. Только отошёл, фриц-могильщик подскакивает.
- Битте, раухен! Цигареттен!
Разжал грязную ладонь, а там блестит что-то. Илья даже не понял что. Вырвал у гада лопату, поднял своей здоровой правой. И вдруг такая ярость холодная его взяла.
- Клади руку на бревно, паскуда! Мародёр! Ну! Шнелль!
Не кладёт. Лопочет что-то. И попал под раздачу. Лопатой по башке. Глянул Илья. Крови, вроде, нет. Похоже, живой. Плюнул ему в поганую рожу, бросил лопату, пошёл в город.

В Стриженьске Илья договорился с хозяйкой, что поживёт пару дней, потом пошёл в баню. Никак не мог отделаться от жуткого запаха разрытой могилы. Вечером, собрав нехитрую закуску, помянули с хозяйкой погибших. Потом Илья вышел из хаты, уселся на скамейке в голом осеннем саду и вдруг понял, что делать ему в Москве решительно нечего, что Ермолаевка сгорела дотла, и лучше всего ему будет, если переберётся он в Стриженьск. Ближе к Лие, ближе к детям. А без работы он не останется. Что ж, что руки нет? Зато голова на месте.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?