Переправа

Переправа

Мы работали тогда на западе бывшего СССР. Очень живописные места. И памятные. Здесь когда-то «двунадесять языков» Наполеона форсировали Неман. Наш книгочей и всезнайка Константин привёл нас к невзрачному обелиску, полустёршаяся надпись на котором гласила, что именно в этом месте в апреле 1812 года армия Наполеона форсировала Неман и начала вторжение на территорию Российской империи. Если верить легенде, здесь утонул целый полк польских улан во главе со своим командиром. Но это легенда. На самом деле форсирование Немана шло по нескольким понтонным мостам, единственный пустившийся вплавь уланский полк Неман всё же переплыл. Утонул только сам его незадачливый командир. А через год на этом же месте переходила Неман русская армия, преследовавшая остатки разбитых французских войск. Костя даже вспомнил бессмертного «Василия Тёркина», процитировал:

Но уже идут ребята,
На войне живут бойцы,
Как когда-нибудь в двадцатом
Их товарищи – отцы.

Тем путём идут суровым,
Что и двести лет назад
Проходил с ружьём кремнёвым
Русский труженик-солдат.

Завёлся, всю главу «Переправа» прочёл. Мы слушаем. Сейчас, правда, не война. И путь не суровый. Цифровизация местной телефонной сети. Кабель по дну Немана проложен, аппаратура работает, сигнал проходит. Скоро комиссия, сдача линии в опытную эксплуатацию. Можно расслабиться. Погода прекрасная. Решили устроить себе выходной и искупаться. Оказалось, что на Немане поблизости приличных пляжей нет, но в его пойме есть просто великолепная зона отдыха на берегах двух, соединённых протоками, озёр. Песчаный пляж, чистенький, оборудованный. Лежаки, тенты. Дежурят спасатели. На берегах несколько уютных кафе. Вдоль Немана идёт узкая дорога, упирается в одно из озёр, продолжается на другом берегу. А через озеро ходит паром. Два старых армейских понтона, перекрытых дощатым настилом. Возит, в основном, отдыхающих, жаждущих попасть в пивной бар на том берегу.
Выходной наш пришёлся как раз на воскресенье. Поэтому когда мы пришли на пляж, оказалось, что он плотно занят отдыхающими. Заняты все лежаки, все места под тентами. Мы народ неизбалованный. Нашли ещё не занятую площадку. Песочек чистый, просеянный. Правда, рядом паромная пристань. Ну и что? Этим нас не смутишь. Вода, она здесь везде чистая. И песочек тоже. Повалялись недолго, полезли в озеро.
Хорошо-то как! Ласковое прибалтийское солнце. В меру прохладная вода. Парни мои плавают очень неплохо, и вскоре я уже потерял их из вида. Я их хорошо понимаю. Без малого месяц ломовой работы без выходных, без развлечений. Теперь все девушки на пляже для них красавицы. И языковой барьер не помеха.
На берегу остался только наш новенький Лёва, который честно признался, что плавать не умеет и не любит. Воткнул в мокрый песок несколько бутылочек минералки, расстелил коврик, раскрыл книжку. Сам я по умению плавать нахожусь где-то посередине между Лёвой и всеми остальными. На воде держусь, и только. Ламанш мне не одолеть, Босфор тоже. Но воду люблю. Такая вот любовь без взаимности. Поэтому держусь недалеко от берега, плаваю вдоль пляжа, разнежился. К жизни меня вернул сильный толчок в плечо.
Я, как назло, на выдохе. Невольно нырнул, запаниковал, стал судорожно выгребать наверх, к солнцу, к воздуху. Вместо солнца и воздуха стукнулся головой о холодный осклизлый металл. И как-то сразу сообразил, что это я под паром попал. Дышать уже нечем. Судорожно отталкиваюсь от проклятой железки, никак не могу сообразить, куда надо выгребать. Знаю только, что поперёк понтона. Грудь уже болит, как будто что-то рвёт и царапает её изнутри. Амба. Привет родителям.
В этот момент, когда я уже распрощался с жизнью, железо, за которое я цеплялся, когда полз по днищу понтона, стало загибаться кверху. Ещё несколько секунд, и я вынырнул. Куда? Хрен его знает. Темно, как у негра в, пардон, желудке. Судорожно выкашливаю воду. Потом меня начинают бить и корёжить рвотные спазмы. Ладно, мы люди простые, не брезгливые. Так куда я всё-таки попал? Ах, ты, мать – перемать! Не в ту сторону я выбирался из-под днища этой проклятой посудины. Вместо свежего воздуха, солнца и ласкового ветерка попал в щель между понтонами. Палубный настил где-то высоко надо мной. Не дотянуться. Второй понтон где-то рядом, но дотянуться до него мне тоже не удаётся. И зачем мне этот второй понтон? Нащупал на обшивке какую-то скобку, и вцепился в неё мёртвой хваткой. Мысли путаются, и как будто кто-то другой, притаившийся у меня в голове, талдычит одни и те же слова:

Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый,
.......................................
Кому память, кому слава,
Кому тёмная вода, —
Ни приметы, ни следа.

Откуда? Что за стихи? Наверное, я уже по фазе сдвинулся. И тут вспомнил: Костя читал наизусть. Сегодня утром, а как будто с тех пор сто лет прошло. Вот хотите верьте, хотите – нет, но стихи эти непонятным образом погасили трясущую меня панику. Меня от солнца и воздуха отделяет только один понтон. Метра полтора в ширину. Что ж: сделать несколько глубоких вдохов, провентилировать лёгкие, потом нырнуть, перебирая руками по днищу, проползти это расстояние, и – спасён. Но оказывается, не всё так просто. Страшно. Судорожно вцепившиеся в железку пальцы отказываются разжиматься. Западня. Смеяться будете, но даже сейчас, через добрые сорок лет, как вспомню, так трясти начинает. Ладно, раз боишься нырять, жди. Сейчас паром причалит к берегу, переберёшься поближе к причалу, и ныряй. Или ори страшным голосом, лупи кулаками по железу. Может, услышат, вызволят. Глаза привыкли к тусклому отблеску проходящего через воду солнечного света. Осмотрелся. И снова навалился страх.
В этот момент я услышал громкий плеск, потом кто-то, как мне показалось, в водолазном костюме, быстро меня ощупал, схватил за руку, которой я держался за обшивку, резко рванул. Кто-то другой схватил за ноги, потащил. Наверное, минуты не прошло, как я снова увидел солнце. Двое моих парней, оба в масках, с дыхательными трубками, буксировали меня к берегу. Я не успел вдохнуть воздух как следует, поэтому опять наглотался озёрной водички и долго откашливался и отплёвывался.
- Это он от радости – объяснил Юра.
А Лёва протянул мне бутылку минералки и очень удивился, когда я сказал:
- Спасибо, я уже попил водички.
Вечером вся бригада собралась в моём номере. Соорудили немудрёный ужин, вернее сказать, закуску к нескольким бутылкам местного кальвадоса.
Ребята рассказали, как было дело. Сухопутный Лёва только делал вид, что читает, а на самом деле рассматривал поверх книги купающихся девушек. Он и заметил моё исчезновение под отчалившим от причала паромом, стал орать и звать остальных парней. Юра и Паша не то выпросили, не то отобрали у нырявших неподалёку аборигенов маски и трубки. На наше счастье, паром не успел уйти далеко от берега. Нырнув несколько раз, они быстро обнаружили утопленника, дальнейшее, как пояснил Юра, было делом техники.
Я поднял свой стакан:
- Мужики! У меня просто слов нет! Опять чуть было не попал к чертям в гости. И попал бы, если бы не вы. Молодцы! Всегда так делайте! За вас!
В ответ я, естественно, услышал, что:
- утопнешь, а кто будет нам правильно визировать отчёты по командировке?
- часы у тебя неплохие, герметичные и антимагнитные, не дарить же их местным спасателям на водах или, не дай Бог, конечно, санитарам в морге;
- не дадим утонуть такому прекрасному поводу выпить на халяву;
- считай происходящее намёком на грядущую делёжку премии по результатам пуско-наладки и сдачи линии в опытную эксплуатацию. А то некоторые руководители групп не понимали такого намёка, и теперь их фото в траурных рамках украшают вестибюль нашего института.
Не буду продолжать. Тем более, Сашка уже взял в руки свою видавшую виду гитару.
То взлёт, то посадка,
То снег, то дожди.
Сырая палатка,
И писем не жди.
Ползёт торопливо
В распадок рассвет.
Уходишь: «Счастливо!»,
А приходишь: «Привет!»

А потом нашу любимую:

К большой реке я наутро выйду,
А завтра лето кончится.
И подавать я не стану виду,
Что умирать не хочется.

Точно про нас.
Первый лёгкий хмель уже туманит голову.
Сколько же раз влипал я в разные неприятные истории. Летал на бипланчике над горящей тайгой, выбирался из катакомб, когда фонарь отказал и спички кончились, стоял с мелкашкой в руках перед беглым парнем, вооружённым автоматом Калашникова, морозной ночью замерзал на зимней дороге в разбитом автомобиле. Ребёнком несмышлёным осенью 1941 вытащили меня из разбомбленного эшелона. Много всего было. Наверное, карма у меня такая, что ли? Ведь каждый раз цел оставался. Или сам выкарабкивался, или спасали меня вот так, как парни мои сегодня. Скольким же людям я должен? И чем можно измерить цену человеческой жизни?
Есть такой стандартный ответ: будь хорошим человеком. Но кто скажет, а что такое «хороший»? Не нашёл ответа, и снова наполнил свой стакан. Блоку Александру поверить, что ли? Который «In vino veritas» твердил?

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?