Маркс

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

Маркс

- Какой гномик очаровательный! Я потрогаю, можно?
Это Настенька, молодой специалист. Отрабатывает в моей группе положенные после распределения три каторжные года . Это её первая командировка. Повезло – на большой завод, «на брак». Конечно, занудная работа для разработчика. Разбираться, почему заводские брак гонят, и придумывать потом ответы на два извечных наших вопроса: «что делать?» и «кто виноват?». Зато работаем в помещении, не надо мокнуть под дождём или жариться под беспощадным солнцем слушая виртуозную ругань, которой в основном выражают все свои чувства и мысли ребята-линейщики.
Нас трое. Третий – Слава, мой дипломник. Рост 190, вес 90, три года ходил на эсминце по Тихому океану. Толковый парень, и спокойный, как слон.
Мы уже заканчивали работу на базовом предприятии в одном из знаменитых поволжских городов. Настроение было уже чемоданным, как вдруг с филиала завода пришла паническая депеша от тамошнего военпреда . Массовый брак. Своими силами найти причину не могут. Конечно, не сталинские времена, сажать не будут, но размеры скандала и последующих оргвыводов ужасают человека с воображением. Никому мало не покажется. Поэтому старший предзаказчика чуть ли не под руки выводит нас на хоздвор, сажает в раздолбанный заводской УАЗик, сулит неслыханной щедрости награду в случае успеха, говорят, что водитель знает, куда ехать. Если бы ещё и мы знали, что делать. Поздно. Козла отпущения, кажется, уже определили. Массивные стальные ворота с лязгом и грохотом захлопываются.
Настеньке всё здесь в новинку, всё интересно. Попросилась на «штурманское» место рядом с водителем, вертится и сыплет вопросами. Подумать не даёт. Едем по новому железобетонному мосту через Волгу. Рядом – причудливая вязь стального железнодорожного моста. Ему скоро восемьдесят лет. Но до сих пор служит исправно.
- Гарин-Михайловский строил.
- Это кто?
- Инженер-мостостроитель и писатель. «Детство Тёмы» написал, «Студенты», «Инженеры». Ну, про Тёму и Жучку читала тебе мама?
- Не-а. А гиперболоид инженера Гарина он изобрёл? Ой, а это что?
Да, «это» то, что в Москве никогда не увидишь. Из-за невысокой гряды холмов на левом берегу взлетает пара дальних бомбардировщиков. ТУ-90. Тогда в мире не было им равных. Краса и гордость советских ВВС и пугало для всех прочих. Авиабаза сравнительно недалеко, пролетая над шоссе, гигантские аэропланы ещё не успевают набрать высоту. Водитель тормозит, чтобы мы могли выйти полюбоваться. Есть чему. Громадина глушит нас рёвом четырёх двигателей, на дорогу медленно оседают шлейфы дыма. Погода ясная, мы успеваем хорошо разглядеть невиданные самолёты. Честно признаться, страшно. Хочется лечь на бетон и заползти под машину. Даже видавший виды Слава поёживается. Только Настенька скачет на обочине, машет шарфиком и орёт в восторге. А летучей громадине предстоит пересечь Союз, выйти на северные его рубежи и начать облёт огромной, как и он сам, страны. Дозаправляться в воздухе, наблюдать, фотографировать. Долго. На последних офицерских сборах генштабовский майор сказал, что принято решение о полётах ТУ-90 с полным боекомплектом бомб и крылатых ракет. Кто-то спросил:
- Товарищ майор! С ядерными боеголовками?
- А вы как думаете? С гуманитарной помощью, что ли? – и заржал, довольный.
За первой парой самолётов – вторая, потом третья. Ладно, надо торопиться. Выехали после обеда, филиал от города в шестидесяти километрах, но дорога просто ужасная. Не разгонишься. А мы всё не уходим. Взрослые люди, как заворожённые таращим глаза на летающее чудо.
Настенька рассказывает, что она успела рассмотреть, уверяет:
- А лётчик мне рукой помахал.
- Где ты его увидела?
- Впереди, в сплошь застеклённой кабине.
Шофёр наш со знанием дела поясняет:
- А-а. Штурман это. У пилотов кабина выше. Вот, может он на тебя глаз положил, на взлёте. Прилетит, пойдёт в увольнительную. Ты тогда не зевай, сходи на танцы в Дом Офицеров, познакомишься. Глядишь, и замуж выйдешь. Хороший муж. Когда разобьётся, тебе боольшую пенсию назначат.
Настенька только губы надула.
- Глупости какие-то говорите! Слушать даже не хочу.
Темнеет. Осенние дни короткие. Молчим. Вдруг Настёна как заорёт:
- А это что? Вон, впереди светится! Как Кремль всё равно!
Сначала и я глазам не поверил. Впереди, чуть правее дороги, над перелеском явственно видна ярко светящаяся красная звезда. Точь-в-точь кремлёвская.
Водитель жалобно:
- Ох, граждане-товарищи. Видно я свернул не туда, теперь к Москве подъезжаем. Вон уже и Кремль виден. Эх, ни разу я ещё командировку в Кремле не отмечал. Ну, чего? Прямиком в Москву, или разворачиваемся и едем дорогу на завод искать?
Чертовщина какая-то.
- На Кремле их пять. Как на коньяке. Насчитаем все пять, тогда и решим.
Водила наш вздыхает.
- Видно не судьба мне по Москве поездить. Зато сейчас чудо природы увидите.
Увидели. Правда, не природы, а местных властей. На одной из улиц города стоит большая церковь. Чистый классицизм с поправками на провинциальную основательность. Толстенные колонны портиков, огромный купол. Четырёхярусная колокольня. Закрытая и, невооружённым глазом видно, в большом запустении. Стены облупленные, в пятнах. Окна забиты ржавыми железными листами На куполе торчит какой-то штырь на месте креста. Зато на колокольне в наступающих сумерках сияет копия кремлёвской звезды. Автомедон наш поясняет:
- Лютеранская церковь. Самая большая в области.
Я знал, что в состав области входила республика немцев Поволжья с центром в Покровской Слободе, переименованной по этому случаю в Энгельс, а вот про этот город знал мало. Тем временем лекция продолжается.
- Город назывался Баронск. Барон какой-то строил по приказу Екатерины Второй. Потом переименовали. Стал Екатериненштадт. Жили почти что одни немцы – переселенцы. Богато жили. В городе большая хлебная торговля была. Вы, ребята, обязательно завтра хлеба местного купите. Вкусный, сил нет! И до Москвы довезёте – не зачерствеет. Ещё здесь табак особенный рос. Своя фабрика была.
- А теперь?
- А теперь – хрен ночевал. Ладно, я вас сейчас до дома приезжих довезу, и привет! Грачи прилетели! Как закончите здесь разбираться – звоните в трансотдел. Приеду.
Мы выкатились на мощёную булыжником площадь перед автостанцией. На противоположной стороне расположился трёхэтажный дом явно старой постройки. Рядом с дверью треснувшая табличка:

МРП СССР
Завод Изумруд
Дом приезжих
Посторонним лицам
вход строго запрещается

Не успели мы и на метр отойти от машины, как её тут же обступила толпа жаждущих. На всей необъятной России таких «левых» пассажиров почему-то одинаково называют «грачами». Я до сих пор, когда слышу «Грачи прилетели», вижу внутренним взором не шедевр Саврасова, а толпу галдящих людей, втискивающихся в попутную автомашину. Судя по всему, рейсовые автобусы до областного центра ходили нечасто. В наш многострадальный УАЗик забрался, как мне показалось, добрый десяток счастливчиков с чемоданами и узлами. Они на практике доказывали, что природа не терпит пустоты. Неудачники, матерно ругаясь, вернулись на чахлый газон перед какой-то чёрной статуей. Она изображала бородатого карлика с пышной шевелюрой, одетого не то в халат, не то в кафтан. Ноги статуи по щиколотку ушли в чернозём газона. О том, где пьедестал этого шедевра, можно было только гадать.
Вот его-то наша Настенька назвала гномиком. Бродившие рядом обозлённые неудачники, не попавшие в нашу машину, оживились.
- Гномик! Какой он тебе, на хрен, гномик?
- А кто?
- Кто, кто. Хрен в пальто! Это Карла-Марла, который и придумал весь этот бардак.
- Какой бардак?
- Какой. Колхозы и ваще всё наше.
Дотошная Настя тем временем вытащила из сумки брошюру «Город Маркс на пути в будущее», которую ей удалось снять со стенда «Наши достижения» в парадном вестибюле головного предприятия. Подошла поближе к фонарю, прочла:
- Карл Генрих Маркс. 1818 – 1883. Памятник отлит на Литейно-механическом заводе г. Марксштадта в 1924 году. Да, вы правы!
Я открыл дверь в дом приезжих и прекратил дискуссию. В вестибюле за столом с неизменными телефоном, чайником и настольной лампой сидит важная дежурная. Взяла наши временные заводские удостоверения, стала читать, шевеля губами. Судя по комплекции, образование её не изнурило. Молчит. Выступают двое парней, вальяжно развалившихся на дерматиновом диванчике.
- Серёг! Гля, кто приехал! Тёлка – класс! А хорошо бы её (купюра).
- Точно! А перед этим (купюра).
Парни ржут, довольные. Мы пока делаем вид, что это к нам не относится. Толстуха за столом требует ещё и наши паспорта. Достаём. С администрацией лучше зря не ссориться. Читает, потом долго-долго рассматривает фотографии. Парни тем временем продолжают громко обмениваться мнениями о своих новых знакомых. Провоцируют. Тупые, лезут на рожон, не зная, с кем связались. Я вижу, что Славка уже играет желваками и разминает руки. Плохо. Первыми начинать нельзя ни в коем случае. Приезжие всегда неправы. Особенно в таком вот клоповнике. Настя, хотя не понимает почти ничего из сказанного, но беду чувствует. Старается стать между мной и Славой, даже прижимается к нам. Это вызывает новый всплеск эмоций на диванчике. Наконец, дежурная дочитала наши документы от корки до корки, спрятала их в сейф, объявила:
- Ты (это мне) иди на второй этаж в двадцать третью комнату. Там у дверей койка свободная. Ты, девушка, пойдёшь на третий, в тридцать четвёртую к малярам. Они покажут, где свободно. А тебе (это Славе) местов пока нет. Садись вон на диванчик, жди, когда койка освободится.
- Вас как зовут?
- А тебе какое дело?
- А такое, что мы сюда не на блины приехали. Вот предписание.
Достаю из бумажника командировочное предписание. Форма один. Сов. Секретно. Дежурная протягивает руку за бумагой.
- Куда? Такие документы читаются только из руки предъявляющего. Гриф видите? Руки на стол. Ладонями вниз. И читайте.
Вообще, в смысле и форме предписания разбираются только режимщики, «первые отделы». Эта дурёха всё равно ничего не поймёт. Но перепугалась смертельно. Утром ещё можно на завод позвонить, доложить, кому следует, а сейчас уже ночь. Кричи не кричи.
- Прочли? Ваше удостоверение! Слава, возьми, перепиши выходные данные. Мы знаем, какие номера свободны. СЕлите нас таким образом: я и товарищ Луговой – в директорский люкс. Для него есть второе спальное место во второй комнате на диване. Анастасию Петровну во второй люкс рядом с директорским. Теперь: почему на посту дежурного посторонние люди? Кто такие? Документы!
Но диванчик уже пуст. Испарилась, шелупонь. Слава переписал фамилию дежурной, удостоверение небрежно сунул в нагрудный карман.
- Книжечку мою...
- Вам отдадут. Проверят, и отдадут. А вы запишите фамилии, имена этих парней с дивана, где работают, или учатся. Не знаете? И пускаете к себе? Лучше вспомните. И документы наши можете сразу вернуть.
Получили ключи, паспорта, пошли в свой, с боем взятый люкс. Теперь можно и чаю попросить у коридорной, и поужинать предусмотрительно взятыми с собой бутербродами. И, конечно, выпить по глоточку. Снять стресс. Фляжка у меня всегда с собой, и не было ещё случая, чтобы она оставалась полной.
После всех треволнений спал я, как убитый. А утром надо спешить на завод. Пешком, здесь вам не Москва. По дороге Настенька жалуется, что этажом выше почти всю ночь кто-то топал, орал, пел, визжал ужасно. Судя по всему, на третьем обитают те самые малярши, к которым доброжелательная дежурная хотела подселить интеллигентную столичную штучку. Бурная личная жизнь у здешних тружениц кисти и валика.
Нас встречает главный технолог. Старый знакомый. Объясняет: смонтированные блоки проходят промежуточный контроль в монтажном цехе. Убедившись, что с ними всё в порядке, их передают в сборочный. И там они не проходят уже на входном контроле при установке на стенд. Пошли в цех. Там претензий никаких. Вернулся в сборочный. Настенька разглядывает испытательный сигнал, жалуется, что он грязный какой-то. Слава проверяет земляные шины, фидеры электропитания. Как-то странно осциллограммы дёргаются. Пощёлкал курбелями. Точно: и на фидерах питания и на разъёмах испытательного сигнала сидит какая-то бяка. Широкополосная помеха с приличной амплитудой. Именно она не даёт проверить прохождение испытательного сигнала. Не дожидаясь команды, Слава выключает лампу на рабочем месте. Помеха остаётся, хотя и делается меньше. Прошу начальника цеха, и он вырубает верхний свет. Гаснут элегантные светильники под потолком, фасонистые настольные лампы на рабочих местах. Помеха исчезает. Полностью, хотя я уже ищу её на нижнем пределе чувствительности осциллографа. Ура! Попалась, паразитка, мать твою за ногу и об угол! Эфирная помеха от работающих люминесцентных светильников. Она везде, от неё не спасёт никакой экран.
Первым опомнился начальник цеха. Орёт своим ребятам:
- Мужики! Быстро забираем настольные лампы со столов. Тащите их в канцелярию, в кадры, в бухгалтерию, меняйте на старые лампы накаливания. Старьё сюда, на стенды.
На выключатель верхнего света вешает табличку «Не включать! Работают люди!», потом подумал, погасил свет в коридоре, повесил табличку и там. Бережённого и Бог бережёт. На шум колобком прикатился главный энергетик. ЧК не дремлет.
- В чём трудности, мужики?
- В твоём освещении. Стартёры барахлят или вообще толком не отключаются. Наводят широкополосную помеху. Гляди, чего сейчас будет.
Одна за другой загораются настольные лампы на рабочих местах. Регулировщики ставят на стенды контролируемые блоки. На индикаторах – нули. Нет сбоев сигнала. На экранах осциллографов аккуратные, как со страницы учебника, осциллограммы. Всё, разобрались, устранили источник. Причём малой кровью. Поверьте старому волку: у нас нервная и временами очень тяжёлая работа, но зато мало что может сравниться с той радостью, когда начинает работать придуманная тобой аппаратура, когда оживают линии передачи или когда, вот как сегодня, находится и устраняется повреждение.
В армии был у нас майор Окунев, учил нас премудростям строевой и огневой подготовки, но главное тому, как должен всегда чувствовать себя офицер: «Я – самый умный! Я – самый сильный! Я – самый красивый!» Вот такими мы бываем в моменты, вроде сегодняшнего.
Идём к главному инженеру. Докладываем. Он смеётся:
- Повезло бухгалтерам. А вам спасибо, конечно. Вот, сувенирчики на память.
Открывает стенной шкаф. Там прячется немереное множество коллекционных моделей автомобилей 1:43. У меня дома уже набралась вполне приличная коллекция. У Славы тоже есть кое-что. Настя видит это чудо впервые. Выбираем, я исподволь показываю своим ребятам три пальца, но главный, заметив, говорит:
- Берите ещё парочку. И вообще, надеюсь, не в последний раз встречаемся. Ладно, не обедали, конечно?
Секретарша уже поставила на стол для совещаний четыре рюмки, тарелочку с нарезанным лимоном, кофейные чашки, конфеты.
- За наши успехи!
Хороший коньяк. А Настя, бедная, решив, что это вино, смело проглотила свою рюмку, закашлялась, покраснела. Я скорее протягиваю ей кофе.
- Привыкай, стажёрка. Ну, что, по второй, и в столовую? За вас, друзья, за успешное сотрудничество!
В заводской столовой садимся в отдельной «командирской» комнате. Не надо стоять на раздаче, но подают ту же еду, что и рабочим в общем зале. Демократия. В большинстве заводов обед приносят в кабинет директора, и не из общего котла. Обед ужасный. Сначала, правда, вполне приличный салат из огурцов, но потом перед нами ставят тарелки с отвратительно пахнущим супом из хека серебристого, потом пшённую кашу, сдобренную ложкой рыбных консервов в томате. Жуём хлеб. Здешний хлеб, действительно, вкусный. Главный поясняет.
- У нас такой технологический процесс, что всегда найдётся и тёплая вода и углекислый газ. А умельцы в заводе всегда в избытке. Вот кто-то из наших придумал построить теплицу и круглый год кормить трудящихся огурцами. Пошёл по цепочке, как принято: цехком, профком завода, одобрение партбюро, докладная на имя директора. Строили методом народной стройки. Работа бесплатная, засчитали, как коммунистический субботник, все материалы – списанные или найденные на свалке. Сложности были с остеклением, оконное стекло у нас в дефиците. Купили, деньги по крохам собирали. Через год заработали теплицы: огурчики, помидоры, лучок, зелень свежая. К новому году сняли урожай. Всем подарок: за окном метель, а на новогоднем столе овощи с грядки. Дальше – больше. Построили подсобное хозяйство. Свинарник, птичник. Свой инкубатор самодельный. Нашли статью финансирования, наняли работников. Город-то сельскохозяйственный. Продукты пошли в столовую и в заводской магазинчик. К следующему Новому Году каждому подарок: кроме огурцов-помидоров – свинина, сало, яйца. Своё, свежее, без химии. Ребят, инициаторов этого дела, просто на руках носили. В магазинах-то наших уже давно хрен ночевал.
- Почему же сейчас у вас такая бедность?
- Почему? По кочану. Пошли ко мне наверх, доскажу.
Наверху, в своём кабинете главинж разлил по рюмкам остатки коньяка.
- За здоровье всех присутствующих!
Не освоили в те времена универсальный тост тов. Шарикова: «Желаю, чтобы все!»
- Наш освобождённый секретарь партбюро, дебил, нет, чтобы промолчать, а он на бюро обкома похвастался нашим продуктовым изобилием. Ждал, что ему спасибо скажут. Обкомовцы сразу смекнули, где можно поживиться. Поощрили по малости нашего придурка, и объявили заводское подсобное хозяйство новым патриотическим почином. Заведующего подсобкой возвели в ранг зам. директора завода, а все плоды наших трудов обязали ежемесячно отгружать в адрес облпищеторга. На следующий Новый Год все наши работяги получили праздничные заказы: четыре копыта, хвост, уши и пятачок.
Коньяк развязал язык Славе, и он очень к месту вспомнил детскую считалочку:
- Ухо, горло, нос. Сиська, писька, хвост. А дальше что?
- Дальше революционный народ, хорошо приняв на грудь, побил в оранжерее часть стёкол и разошёлся по домам. Про Новочеркасск тогда все уже знали. Ладно, там ваш водила извёлся уже. Ещё пожелания есть?
- Да. Вахтёрша в вашем доме приезжих хамит напропалую и, похоже, бардак там устроила. Мы от неё и от мальчишек каких-то еле отбились. Вообще-то таких гнать надо поганой метлой.
- О чём речь? Выгоним эту стерву с такой статьёй, что её в горочист не возьмут. Выгонили одну лярву, примем другую. Порядочные библиотеками заведуют. А вы, друзья, зла на нас не держите.
Он снова полез в свой бездонный стенной шкаф, пошуршал чем-то, протянул мне увесистый свёрток.
- Это вам подарок от Карла Маркса!
Уже в областном центре, собираясь в дорогу, развернул подарок. Хороший батон очень твёрдой сырокопчёной колбасы и бутылка ректификата. Колбасу честно поделили на троих. Спирт достался мне. Иногда быть руководителем не так уж плохо.
А город мы так и не посмотрели. Жалко. Говорят, интересный город.

ммм

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?