Перевал (продолжение рассказа "Грузия")

Перевал «Крестовый»

Умный в горы не пойдёт, умный гору обойдёт

Увы, праздники быстро кончаются. Поезд наш, Тбилиси – Москва, нетороплив. Но, кажется, никто из пассажиров не ропщет. В каждом купе только и делают, что выпивают и закусывают. Кто-то уже поёт. Наш сосед по купе только смеётся, выставляя на стол пару бутылок вина. Одну – на прощание, другую – за встречу и знакомство. Жизнь продолжается.
Наконец, Москва. Дом. Семья, по которой успел соскучиться даже за эту короткую двадцатидневную командировку. Доели грузинские деликатесы, которыми щедро снабдили нас на дорогу гостеприимные хозяева, попробовали по бокалу из каждой привезённой бутылки и я, ног под собой не чуя, повалился в постель.
На следующее утро я уже в родной лаборатории. Не успел даже угостить чурчхелой наших дам, как вызывают к завлабу. Он человеком серьёзный, занимает отдельный, правда на удивление маленький, кабинет, со сводчатым потолком и единственным стрельчатым готическим окошком, из-за чего институтские остряки прозвали его «Синей бородой». Борода шарит карандашом по плану лаборатории, где около каждого стола обозначены должность, имя и фамилия сотрудника (в лицо он знает только нескольких своих приближённых), находит там, наконец, меня, поднимает глаза. Я почтительно здороваюсь. Шеф на такие мелочи времени не тратит. Как съездил, естественно, не спрашивает. Сыплет своей обычной скороговорочкой сразу по делу.
- Ваш формирователь сигнала пока работает нормально. Вполне. Можно взять за основу, выпустить малую серию. Поставим в Москве и на точках. Как раз впишется в очередной НИР. Макет ваш пусть тоже поработает, наберём статистику. А вы принимайтесь за следующий формирователь. Техзадание Семён Семёнович вам уже подготовил. Начинайте в обычном порядке. Макет, лабораторные испытания, схему скорректируете по результатам, согласуете ТЗ для конструкторов. Будете сопровождать на всех этапах. Соберём у нас в макетном, настраивать будете сами. Для линейных испытаний поедете в Комсомольск-на-Амуре. Считаю, что вам можно уже браться за самостоятельную разработку. Действуйте. Да, как там наши мальчишки? Работали? Конфликтов не было?
- Хорошо работали, старались. С местными сразу общий язык нашли.
- Знаю я ваш общий язык. Они ведь учатся на заочном?
- На вечернем. Радиосвязь и вещание. На четвёртый курс перешли.
- Отлично! Вы тогда сразу напишите на ваших техников представления на и. о. инженера, черновики отдадите Григорию Захаровичу.
Оригинальная у нашего шефа манера хвалить. Находясь в состоянии лёгкого обалдения, спрашиваю вдруг:
- Комсомольск – это где?
- До Хабаровска доедете, свернёте налево, к северо-востоку, проедете ещё 450 километров, а там вам укажут. Всё, вы свободны.
Это у него юмор такой. А я-то, дуралей, надеялся услышать слова благодарности и предложение уйти, наконец, в очередной отпуск.
Боюсь, что коротать отпуск буду на этот раз в декабре под ёлочкой. Другими словами, отдохнуть не дадут. Заставят Деда Мороза изображать. Было уже, ходил в дедах, несмотря на возраст. Год назад, когда я ещё трудился в КБ, назначили меня профсоюзным Дедом Морозом. О своих тогдашних приключениях до сих пор вспоминаю с содроганием.
Общественная нагрузка поначалу показалась мне несложной: развезти новогодние подарки детям наших сотрудников. Снегурочкой при мне была наша нормировщица, крепкая рослая дама лет пятидесяти. Поехали. В каждой квартире ребёнок, а то и два. Поют, читают стихи, показывают свои рисунки. Мы дарим подарки, поздравляем взрослых и детей и идём к столу. Сотрудников в КБ было около ста. Почти все – семейные. Мешок мой пустел, а мы наполнялись. Где вином, где водочкой, а где даже коньячком. В последние квартиры Снегурища волокла меня волоком, вталкивала в дверь и сладким голосом говорила:
- А наш Дедушка Мороз поздравлял, поздравлял. и устал. Подкрепиться бы ему!
И нас начинали подкреплять. Напитками, разумеется. Снегурка впитывала угощение, как сухой песок пустыни воду, а я вскоре уже глотал с трудом. Последняя квартира была в районе Электрозаводской. Я заплетающимся языком пробормотал поздравление, напарница лихо опрокинула обе поднесённых нам рюмки, похвалила коньяк, потом вытащила меня на улицу, быстро забралась в наш разгонный РАФик, хлопнула дверцей и умчалась. А я остался стоять посередине площади Журавлёва. В роскошной парчовой шубе (не поскупился местком!), с посохом и пустым мешком. Казённую бороду, которая меня душила, я сорвал, зажал в кулаке. Поплёлся домой, сопровождаемый комментариями прохожих, в основном сочувственными, вроде: «Устал на работе дедушка!». Через час я добрался до родного дома, где мне объяснили подробно, кто я такой.
К счастью, в этом году чаша сия меня миновала. В нашем отделе, где преобладали парни, большую часть жизни проводящие в командировках, всегда можно было найти желающих заняться трудной, вредной для здоровья, но престижной работой – быть Дедом Морозом. Я просто ушёл в отпуск в конце декабря, через пару недель был из отпуска отозван, пришлось срочно лететь в Хабаровск. Зато, уходя, наконец, в свой законный очередной отпуск, я набрал отгулов ещё на добрые три недели. Таким богатством надо было распорядиться разумно.
Мы с женой купили путёвки в Кабардино-Балкарию, в альплагерь. Интересно, красиво. Романтика. В настоящих горах мы ещё не бывали. Ещё одна немаловажная деталь: в путёвку входит двухдневная экскурсия в Тбилиси, причём ехать туда предстоит по знаменитой Военно-Грузинской дороге. Я уже год извожу супругу рассказами о волшебной командировке в Тбилиси. И вот появилась реальная возможность показать ей этот чудесный город.

В альплагере в первом же лёгком ознакомительном горно-туристском походе наша группа поднялась до ледника. Место привала было выбрано уже выше зоны альпийских лугов на небольшом пятачке среди ледниковой морены. Вязанки хвороста, заготовленные на предыдущем привале, мы добросовестно тащили на своих бедных спинах. Топлива хватило даже на вечерний чай и ритуальное сидение с песнями под гитару у костра. Все спешили набрать хоть немного тепла перед холодной ночёвкой. Было ещё светло.
И надо же было мне ещё на маршруте поссориться из-за какого-то пустяка со своей жёнушкой! Теперь она сидела рядом с нашим инструктором Мишей и нарочито громко хохотала его немудрящим шуткам. Ах, так! Ну и целуйся со своим Мишкой! Я выбрался из тесного кружка ловящих тепло туристов и побрёл восвояси. Захотелось поближе рассмотреть срез ледника. Отсутствие моё никого не тронуло, и, хотя это строго запрещалось, я в одиночку поднялся к леднику. Кромка ледника - это, действительно, здорово! Кто видел, знает, какая это красота! Кто не видел, мне его жалко.
Талая вода капала с полупрозрачного свода ледяного грота, собиралась на его дне в мелкую лужицу. Отсюда начинался ручеёк, тянулся вдоль отливающей зеленью ледяной стены, а потом круто сворачивал и проваливался в пропасть, в темноту. Я не торопясь двинулся вдоль ручья. Склон делался круче, твёрдый грунт сменился каменной осыпью. Нас на занятиях предупреждали: ходить по осыпи – смертельный номер, но, правильно гласит народная мудрость: если ты дурак, то это надолго. Попёрся сдуру по осыпи, и через пару минут оступился, споткнулся, упал и поехал на брюхе прямо к обрыву. Цепляться было не за что. Пропасть неумолимо приближалась. Мне уже казалось, что я слышу не только шум падающей щебёнки, но и свой внутренний голос, говорящий, как в известном анекдоте: «Вот ты и влип»! Отчаянно забарахтался, от этого камушки поползли ещё быстрее. Однако, везёт дуракам! Редко, но бывает и такое. Точно перед носом торчал из щебня небольшой скальный выступ. Он меня и спас. Наехал на него, вцепился. Минуту лежал на животе, тупо разглядывая серые дурно пахнущие тряпки, в которые почти упёрся физиономией. Потом осторожно встал, и оторопел. Из тряпок торчала высохшая серовато-коричневая рука. Меня прямо отбросило назад: я разглядел голову в суконном кепи с опущенными наушниками. Слава богу, её хозяин лежал лицом вниз. Осыпь, на моё счастье, больше не шевелилась. Как в страшном сне, я с бредовой лёгкостью вышёл назад к леднику и опрометью помчался к привалу группы. Бросился к моему счастливому сопернику, терзавшему видавшую виды гитару.
- Миша! Там на горе труп!
- Что, свежий!
- Не похоже.
- Ну, веди, показывай. Эй, вот ты! И ты! Пойдёте с нами. И его подстрахуйте. Только трупов нам ещё не хватало.
Мы вчетвером пошли вверх. На полпути остановились, связались репшнуром . Без приключений подошли к осыпи. Оказалось, что под скалой тянется безопасная тропинка, на которую я случайно выскочил во время моего панического бегства. Дуракам везёт. Мне, как видите, даже дважды. Дважды дурак, значит.
- Да тут их двое!
И Миша пошевелил ледорубом ещё одну кучу серого тряпья.
- Дивизия Эдельвейс. Они в сорок втором перевал брали. На Эльбрус лезли, флаг водружать. Эти, видно, отстали, свои их не нашли или искать не стали, они и замёрзли. А, может, и подстрелили их наши. Теперь вот вытаяли из ледника. Лето жаркое. Что за чёрт! Нет автоматов! И ранцев нет. И пуховок, – сказал он, продолжая шевелить ледорубом останки, - только мундирчики ихние. Видно, наши всё уже прибрали, даже ботинки сняли, а жмуриков бросили, чтобы не возиться. Ботинки, говорят, хорошие у них были. Ладно, вернёмся, доложим, кому следует. А вы молчите. Ни к чему народ зря баламутить.
Когда мы вернулись к гаснущему уже костру, все дружно завопили.
- Что, нашли? Какой труп?
- Никакого трупа там нет! Тряпки какие-то и всё. Наш большой учёный панику поднял попусту. Кончай базар! Отбой! Все по палаткам! Завтра день тяжёлый.
Тем не менее, какая-то информация о нашей находке всё же просочилась в народ. Не иначе, один из разведчиков постарался. Ночью наш шутник Генка сунул голову в палатку к девчонкам, рявкнул: «Хенде хох!». И получил котелком в лоб.
А мне просто повезло. Спас скальный выступ, торчавший точно на траверсе падения. Спасла давно нехоженая тропинка на краю осыпи. В рубашке родился. Как будто не написано в Книге Судеб, что суждено мне в пропасть провалиться или быть выгнанным из альплагеря. Простили и в следующий поход взяли.
История эта получила неожиданное продолжение. На обратном пути мы остановились на днёвку недалеко от небольшого горного селения. Поставили палатки, разожгли костёр, варим осточертевшие рожки с тушёнкой. Вскоре к нам подошли местные жители. Женщины принесли на продажу вязаные свитера, шапки, носки. Всё очень добротное и, главное, шерсть не обезжиренная. Значит, влаги не боится. В походе – вещь незаменимая, а что козлом попахивает немного, так мы люди не избалованные, стерпим.
С женщинами пришла стайка детей. Девочки жались к мамам, с нами не общались, только разглядывали пристально своими чёрными газельими глазищами. Мальчишки были гораздо раскованнее, бегали по биваку, заглядывали в палатки. По-русски говорили вполне сносно, расспрашивали, кто мы такие, откуда приехали.

В разговоре похвастались, что у них всё есть.
- Ну, уж всё! Не хвалитесь, - сказал один из нас.
- Всё! Говори, чего хочешь.
- Автомат хочу!
- Тебе с патронами?
- Конечно. Сколько просите?
- Ты сначала автомат погляди, потом договариваться будем.
Пацаны переглянулись, трое сорвались с места. Только пыль закрутилась. Мы как-то не увязали их исчезновение с нашими гешефтами. Мало ли, какие у них дела. Прошёл примерно час, гости наши уже собирались домой, как на дороге появилась запыхавшаяся троица. Один держал в руках небольшой свёрток. Протянул. Мы развернули кусок пятнистой камуфляжной ткани. В свёртке лежал немецкий пистолет-пулемёт. Хорошо всем знакомый по фильмам о войне, иллюстрациям, музейным витринам. Мы, признаться, опешили. Не ожидали такого.
- Ты бери, бери. Смотри. Хороший автомат. Как новый.
Автомат, действительно, был хорошо смазан, причём не густой консервационной смазкой, как для закладки на хранение, а обычным нашим ружейным маслом. В придачу получили подсумок с тремя магазинами «пеналами». Я отодвинул слегка заслонки. Набиты под завязку. И смазаны той же советской ружейной смазкой.
Женщины сначала загомонили все разом. Языка не понимаем, но ясно, что парней ругают. Тут самая старшая из них, крепкая невысокая хромая старуха что-то сердито крикнула. Женщины подхватили свои хурджины с непроданным товаром, позвали детей и быстро пошли по тропе в аул.
- Ты постреляй, попробуй. Здесь можно. Никто не услышит.
Оказалось, что с оружием знаком только я. Неудивительно, детство прошло после войны на только что освобождённой Украине. Трофейные пистолеты, автоматы, взрывчатка были доступны всем, кто отваживался копаться в развалинах. Как мы живы и целы остались, отчаянные послевоенные пацаны, до сих пор удивляюсь. Сам я однажды чудом уцелел, изучая найденную в куче щебня немецкую гранату «толкушку». Вытащил из брезентовой сумки магазин, вставил в автомат.
- Шмайсер, - сказал кто-то из наших.
Я со знанием дела важно пояснил.
- Нет, «Шмайсер» - это МР-40, они с деревянным прикладом выпускались, как у нашего ППШ. А это МР-38 - самый массовый. Разведке выдавали, горным егерям, десантуре, взводным.
Миша посмотрел внимательно.
- Так, допрыгались. Здесь народ серьёзный живёт. Придётся вам самопал этот покупать. Откажетесь – кирдык котятам. Вы думаете, эта мелюзга сама Шмайсер откопала, почистила, смазала. Может, из него уже шлёпнули какого-нибудь плохого человека. А за меченый ствол срок ба-а-льшой припаяют.
Вот почему трупы на леднике были обобраны до нитки. Местные орлы, видно, вовремя подсуетились. Но нам от этого, ни тепло, ни холодно. Надо как-то решать.
- Ну, так как? Будете пробовать?
Миша пояснил:
- Места здесь глухие. Закон – тайга, прокурор – медведь. Стучать некому. Шмальни во-о-н в ту промоину на склоне. Попробуем ружьё, заодно посмотрим, как ты с оружием обращаешься. Давай!
Я сдвинул зубчатую планку слева от казённой части, передёрнул затвор, откинул шарнирный стальной приклад. Прицелился. Очередь меня оглушила и показалась очень длинной.
- Ну, ты даешь! В партизанах воевал, не иначе. Или у Бандеры служил? Опусти флажок, давай одиночными.
Я перевёл флажок, пару раз пальнул трёхпульными очередями. Видно было, как сыплется щебень со скалы, в которую я целился. Отдал автомат Мише. Он демонстративно отдёрнул руку. Оружие взял кто-то из туристов. Старший мальчишка важно сказал:
- Сам видишь, какая хорошая винтовка. Автомат, - поправился он, - Пятьдесят рублей за такой не жалко.
Катастрофа. Собрать такую складчину с нашей группы – нереально. А если даже соберём, то останемся без штанов. Влипли, дурачьё, из-за своей фанаберии. Пострелять приспичило. Миша кивнул мне, чтобы я забрал оружие у наших вояк, а сам завёл длинный разговор с купцами. Пока я вырывал автомат из чьих-то неопытных рук, забирал магазины, заворачивал товар в тряпку, Миша ожесточённо торговался. Несколько раз я по его кивку совал свёрток кому-нибудь из местных. Они его не брали, прятали руки за спину, и торг продолжался. Наконец, обессилев и охрипнув, все замолчали, и Миша шепнул:
- Двадцать пять рублей. Меньше никак не получится. А с вас, раз...баи хреновы, бутылка хорошего коньяка.
- Тебе?
- Нет, президенту Эйзенхауэру. Дошло?
Мальчишки поучили свой бакшиш и ушли. Мне показалось, очень довольные и гордые своими коммерческими талантами. Обстановку разъяснил тот же Миша:
- Тащить с собой ствол нельзя ни в коем случае. За это статья. Серьёзная. Предлагаю поиграть в тир. Быстро соорудим огневую точку. Бруствер из камней, на землю положим пару спальников. Вместо мишени – вот та светлая полоска на противоположном склоне. Бинокль у меня есть, огонь корректировать. Давай быстро, закат скоро. Нам потом ещё гильзы прятать.
Самодельный тир соорудили за считанные минуты. Миша залёг рядом с биноклем. Стрелять не стал. Из принципа. Я лёг рядом со стрелком, помогать целиться и учить стрелять. Для начала сам пошмалял от души. Потом автомат перешёл к нашим парням. Несколько девочек тоже захотели поиграть в войнушку. Патроны кончились на удивление быстро. Пока я разбирал автомат, девочки собирали гильзы, парни убрали бруствер. Потом мы с Мишей захватили тряпку, в которой звякало такое грозное недавно оружие, подошли к ближайшему ущелью и разбросали остатки наших запрещённых забав. Большая их часть улетела так далеко, что мы даже не слышали звяканья металла о камни. Искать новое место для привала сил уже не было. Отошли на километр, поставили палатки уже в полной темноте. В горах закаты недлинные.

В альплагере, когда начались серьёзные тренировки и первые пробные восхождения, оказалось, что жена не переносит разреженный воздух Приэльбрусья. Горная болезнь. А сидеть в лагере и ждать, пока вся остальная компания вернётся с восхождения – скучно и обидно. Поэтому я потихоньку переложил почти весь наш груз в свой рюкзак, а в её вещь-мещ запихал только пуховки. Инструкторы ничего не заметили, дали «добро» на восхождение, и мы пошли навстречу новым приключениям. Фокус удался, она героически прошла весь маршрут. А мне досталось. Когда уже возвращались в лагерь, надо было перепрыгнуть пересекавший тропу ручеёк. Мелкий, продолбивший в склоне неглубокое и неширокое русло. Я шёл замыкающим. Инструктор Миша – следом. Жена со своим невесомым рюкзачком легко перепорхнула через несерьёзное препятствие. А я недопрыгнул. Совсем чуть-чуть. Повалился пузом на обрывистый бережок, судорожно вцепился в каменистый берег. Проклятый рюкзачище безжалостно тащил меня вниз в ручей. Не утонешь, но всё равно неприятно продолжать путь в мокрых штанах и всем объяснять, что это не от страха, а в ручей упал. Рывком подтянулся, выбрался на берег, и пошёл догонять группу, делая вид, что ничего не произошло. Метров через двести почувствовал, что дико болит спина. Виду подавать нельзя. Не дай Бог, обнаружится наш трюк с грузом. Но от Мишиного недрёманного ока не спрячешься.
- Ты чего ковыляешь? Нога?
- Нет, Миша, всё в порядке.
Опытный Миша слегка приподнял рюкзак.
- Ты что, камней туда напихал?
- Тушёнка несъеденная. Сухари. Барахло всякое.
- Значит, спина.
Добрый Миша стянул с меня рюкзак, протянул свой. Он оказался неожиданно лёгким. Мой легко вскинул на плечо.
- К вечеру к источникам придём. Там привал. Залезешь в лужу, я покажу где, и лежи там, пока не отпустит.
К вечеру, действительно, пришли в сказочное место. Распадок. Из одного скалистого склона бьёт источник нарзана. Холодного, обжигающего рот. Из другого вытекает ручей горячей минеральной воды, густо пахнущей сероводородом. Его русло покрыто ржаво-красным налётом, резко выделяющимся на сером граните. На дне распадка естественная или выдолбленная людьми ванна. Туда стекают оба источника. В ванне блаженствует дедушка. Аксакал. Аккуратно подстриженная седая борода. Рядом на камушке женщина. Вся - в чёрном. На нас не смотрит. Прикрывает чёрным платком рот и подбородок. Выше распадка щиплет бедную травку стреноженная лошадь. Сбрасываем рюкзаки, тянемся с котелками и фляжками к нарзану. Тем временем аксакал подымается в воде во весь рост, ловко выбирается на берег. Плавок на нём, естественно, нет. Тело выглядит гораздо моложе обожжённого солнцем морщинистого лица. Мускулатуре позавидует любой альпинист. Женщина (дочь? жена?) кутает его в одеяло. Он неторопливо одевается, перебрасываясь с Мишей словами на непонятном языке. Снимает путы и лихо, как молодой джигит, взлетает в седло. Выезжает на тропу. Женщина, молча, идёт следом. Миша подталкивает меня к воде.
- Давай, быстро. Чем раньше окунёшься, тем быстрее пройдёт. Что я, не вижу. Спину ты потянул, когда выкарабкивался. Давай. Вода чистая, проточная.
Действительно, из ванны вытекает ручеёк и убегает вниз по склону. Лезу в воду. Сперва она обжигает, сероводород выжимает слёзы. Тело сразу краснеет, покрывается мелкими пузырьками газа. Через минуту боль проходит. Миша с видом доктора Айболита стоит на краю ванны.
- Ну, как?
- Здорово! И не болит совсем.
- Ты не радуйся раньше времени. Не дай Бог, если позвонок сдвинул. Ладно, завтра перед тем, как тронемся, успеешь искупаться ещё раз. А теперь вылезай. Долго нельзя с непривычки. Сердце прихватит.
- А дед?
- Он привычный. Скоро восемьдесят, а жену молодую взял.
- Так это жена?
- А ты думал, дочка? По возрасту точно, в дочки годится. Вот он сюда часто ездит, чтобы жена не скучала. Ладно, вылезай.
После ужина вся наша группа полезла в воду. Крик, визг, брызги. Миша терпел безобразие несколько минут, потом разогнал всех по палаткам. Завтра большой переход. Всем спать. Меня пустил полежать в воде уже после отбоя.
Утром я ещё раз принял эту чудодейственную ванну. Возвращение в лагерь прошло без приключений. И ничего не болит. Хорошо!

Отпуск, как водится, пролетел очень быстро. В оставшиеся дни наша группа на восхождения уже не ходила. Гуляли налегке по окрестностям. Спина меня не беспокоила. Решил, что обошлось. Зря.
Случай был, конечно, из ряда вон. В нашей группе был некто Вася. Работал в Донецке на шахте. Рослый, здоровый амбал. На тренировки и тем более восхождения не ходил. Говорил, что приехал по профсоюзной путёвке отдыхать, а не по горам скакать, как архар или тур какой-нибудь. Отдыхал он преимущественно в шашлычной недалеко от лагеря.
И вот однажды вечером, возвращался он из этой шашлычной в лёгкой меланхолии. Скучно ему. А путь лежал мимо скалы «Кругозор», на которой мы упражнялись в скалолазании под неусыпным надзором инструктора. В отриконенных ботинках , с ледорубами, обвязанные страховочными фалами. Поглядел Василий на эту скалу и потянуло его на подвиги. Полез. В лёгких парусиновых брюках, трикотажной тенниске «бобочке», в кожаных сандалиях. Ни тебе ботинок, ни страховочного фала, ни инструктора. Просто взял и полез. И залез. Целый и невредимый стал, как памятник, на самой вершине, где была ровная площадка величиной с письменный стол, а ближе к краю «зуб» - скальный выступ. Правду, значит, говорят, что Бог бывает милостив к пьяным и чудакам.
Постояв на верхушке, полюбовавшись открывающимся с вершины действительно великолепным видом, Вася малость протрезвел на ветерке, продрог, и ему захотелось домой. Глянул вниз. Коленки затряслись, и он лёг на площадку, вцепился в камень. Полежал. Замёрз окончательно. Наконец, отчаявшись, стал орать. Точно, как знаменитый отец Фёдор из «Двенадцати стульев». «Снимите меня!». Орал, орал, охрип. Тем временем, в лагере обычное завершение дня: построение, перекличка, спуск флага, отбой. На перекличке обнаружилась пропажа. По установившейся традиции все группы идут спать, а группа, в которой недостача, ищет пропавшего. До победного конца: пока не найдут, группа в свои палатки не возвращается.
Был недавно такой случай. Причём, как назло, тоже в нашей группе. На вечернем построении обнаружили пропажу. Не досчитались альпинистки из Днепропетровска, крупной дамы гренадерского роста и внушительного телосложения. Возраст персонажа в аналогичных случаях вежливые французы определяют, как «лежащий ближе к тридцати, нежели к двадцати». Знакомясь, она представлялась: «Ляля». И протягивала ладонь, которой позавидовал бы любой портовый грузчик. На всех тренировочных походах встречные горцы обязательно говорили:
- Эй, спортсмены, продайте девушку!
- Вам какую, блондинку, брюнетку? Большую, маленькую?
- Ай, какую маленькую! Вот эту продай, рыжую. Заплатим, сколько скажешь!
И показывали всегда только на нашу Лялю.
После нескольких тренировочных походов Лялечка сказала, что она - не ишак, таскать пудовый рюкзак и лазить на никому не интересную гору. Гуляла по окрестностям, ездила на экскурсии, иногда просто сидела в местной шашлычной за кружкой пива. Когда её не досчитались на вечерней перекличке, мы переполошились всерьёз. Вспомнили страшные рассказы о похищенных девушках. Почти до полуночи бегали по всем окрестностям, сорвали глотки, окликая беглянку. Ноль. Окончательно выбившись из сил, уселись на обочине дороги, пустили по кругу пачку строго запрещённых в альплагере сигарет. Молча затянулись, и тут, в наступившей нас тишине услышали: «Калина красная, калина вызрела! Я у залёточки характер вызнала!»
Ах, ты, мать твою за ногу и об угол! Лялька, стерва! Больше некому. Только она одна способна в глухую полночь в чужих горах выдать такую песню, нашу, сердечную. Побросали бычки, бросились на голос. Точно, Лялька! Выписывает, шатаясь, вензеля на узкой дороге, чудом ухитряясь не загреметь под обрыв или вмазаться в скальную стенку. Увидела нас, заорала дурным голосом:
- Опять вы, чурки, долбанные! Всё! Крандец! Хватит с вас, паразитов! Плывите на лёгком катере к едрёной матери!
Потом поняла, кто ей дорогу загораживает:
- Ой, мальчики! А чё это вы здесь кантуетесь? Вам пора по палаткам лежать. Со своими девочками! А я, ваще-то, где?
Соединёнными усилиями довели беглянку до палаточного лагеря. Укладывавшие её в койку девочки рассказали потом по секрету, что не было на нашей героине никакого белья. Она и не расстраивалась. Подумаешь, трусики застиранные! Любовь дороже.
Вот пропажа Васьки обеспокоила нас гораздо больше. Чёрт его знает, парень с гонором. Вполне мог с местными ребятами повздорить. А они шутить не любят. Такие ссоры не раз плохо кончались.
Мы разбились на тройки, стали прочёсывать окрестности. Никого. По дороге от автобусной остановки, как раз мимо шашлычной и «Кругозора», идут на ночлег припозднившиеся инструкторы и медсестра. Жалеют нас и говорят, что на «Кругозоре» кто-то не то матерно воет, не то матерно плачет, только голос на Васькин не похож. Мы не поверили, но к «Кругозору» пошли. Правда, Василий. Зовёт на помощь, матерится и оплакивает свою судьбу. Всё, как теперь говорят, в одном флаконе. Интересная смесь. Миша на всякий случай зычно спросил:
- Васька, так твою мать, ты чего орёшь?
- Ребята, слезть не могу!
Облегчение было огромное. Сходили, не торопясь, в лагерь, взяли верёвки, страховочный пояс. Миша в считанные минуты поднялся на верхушку, было слышно, как он объясняет бедному Васе, кто он такой. Потом перекинул верёвку через защищённые штормовкой плечи, конец надёжно закрепил на страховочном поясе, надетом на бедного Васю. Другой конец держали стоящие внизу парни. Ещё одну верёвку Миша привязал к Васькиному поясу, конец сбросил вниз, приказал мне оттягивать беднягу от стенки, чтобы при спуске страдалец наш не расшибся и не ободрался о скалу. Потом скомандовал:
- Травите помалу конец. Следите, он всё время должен быть натянут. Спуск я буду регулировать. А ты (это он мне) оттягивай его от стенки!
Лёг грудью на выступ. Стал перепускать верёвку через плечи. Подтолкнул Ваську к краю площадки.
- Пошёл, мать твою за ногу! Вниз пошёл! Убью, гад!
Оказалось, инструктора Вася боится больше, чем высоты. Вскоре он кулём болтался в воздухе. Я оттягивал его от стенки. Вдруг дико заболела спина. Главное, внезапно. Я невольно отпустил верёвку. Вася стукнулся о стенку. Кажется, он уже стал приходить в себя, потому, что заорал.
- Держи верёвку, сволочь! Убью на хрен!
Вскоре Вася уже стоял рядом с нами. Его бьёт крупная дрожь. Молчит. Стыдно. Мы же неожиданно прониклись к спасённому самыми тёплыми чувствами. Тоже молчим, не комментируем. Спустился Миша, как ни в чём не бывало, похлопал нашего героя по плечу, скомандовал:
- Собираем снаряжение. И по палаткам. Завтра поговорим.
Мне уже было не до Васи с его подвигами. В спину как будто ржавый гвоздь заколотили. Промучившись ночь, утром пошёл сдаваться к нашей медсестре. Она с ходу поставила диагноз «травматический радикулит», объяснила, что в Москве буду лечиться долго и безрезультатно, помереть, конечно, не помру, но с горами придётся распрощаться. Потом добрая фея втёрла в многострадальную спину какую-то вонючую мазь, баночку дала для дальнейших притираний. Боль прошла. Мазь скоро кончилась, но ещё несколько месяцев спина моя бедная вела себя очень прилично. А в Москве её долечили. Нашлась больница с такой же, как на Кавказе, чудо-водой, только не было рядом ни аксакала, ни его прекрасной молодой жены. И лежать пришлось не в источнике под звёздами, а в обычной фаянсовой ванне. Скукота!
Мы молодецки отстояли торжественную линейку, получили значки «Альпинист СССР». Свой красивый значок я поначалу носил на лацкане пиджака. Для понта. Потом он куда-то делся. Жалко, конечно. Но в горы больше не ходил. Ездил в командировки: и снова на Кавказ, и на Урал, и в далёкий и прекрасный Заилийский Ала-Тау.

Пребывание наше на северном Кавказе подошло к концу. Впереди - два дня долгожданной экскурсии в Тбилиси, а потом мы разъедемся по домам. В день отъезда, когда счастливые экскурсанты, вопя и толкаясь, втискивались в видавший виды экскурсионный автобус, я, глядя на них, глазам не поверил. Вместо тренировочных штанов с пузырями на коленях – тщательно отглаженные светлые китайские брючки, единственный доступный в то время простому советскому человечку импорт. Девушки сбросили свои штормовки и оделись во всё лучшее. Красотки, сразу и не узнать. Пожилой водитель, сначала молча, любовался этим цветником, потом решительно влез в салон и самолично рассадил экскурсантов. Девушек – поближе к себе, у хлипкой перегородки, отделяющей водителя, парней – на драные дерматиновые сиденья в самом конце автобуса. Народ возмущённо зашумел, но инструктор Миша, тонкий знаток местной жизни, успокоил:
- Ребята, так надо. Чтобы не было проблем, когда на первом повороте на вас грачи налетят.
- Какие такие грачи?
- Тёмные вы люди. Грачи – подсаженные в автобус попутчики из местных. Друзья, друзья друзей и вообще те, у кого есть чем водиле заплатить.
- Мы так не договаривались!
- А вас никто и спрашивать не будет. И запомните: на местных дорогах водитель – ваш царь, бог и генеральный секретарь. А пассажиры – источник скромных доходов. Должна же быть у человека хотя бы маленькая радость и какая-никакая прибыль от этой проклятой работы? Будут ещё вопросы?
Глядя отеческим взором на то, как мы садимся в автобус, начальник лагеря только приговаривал: «Да, красиво жить не запретишь!» и напоминал, что мы в солнечной Грузии будем представлять передовую и героическую советскую молодёжь, которая не плюёт на пол, не швыряет окурки, где попало, матом не выражается (понимаю, как это трудно) и местным жителями не хамит. В заключение предупредил, что если дискуссии с местной молодёжью закончатся дракой, то администрация альплагеря заступиться за бедных экскурсантов уже не сможет, что же касается местной милиции, то она сурова, и у неё всегда правы только свои.
Всё это время водитель со страшными проклятиями пытался запустить мотор нашей «антилопы Гну». Старенький движок чихал, фыркал и, наконец, завёлся. Автобус рванулось с места без предупреждения. Начальник наш так и остался стоять с открытым ртом, в котором застряло очередное наставление. А мы уже рывками движемся по ухабам того, что когда-то гордо называлось «шоссе». Началось наше путешествие.
На окраине родного Бабугента автобус уже ждали. Свободные места в любом транспорте, кроме ишака, местные жители считали нонсенсом, а водители – личным оскорблением. Водитель заботливо усадил женщин с ребятишками сразу за нашими девочками. Последние свободные места в конце салона заняли мужчины. Очень мудро. Такая расстановка (вернее, раскладка) пассажиров исключало любые возможности приставания местных джигитов к пришлым девицам. Пожилые ханум защищали их не хуже свирепых евнухов в султанском гареме.
Автобус набился под завязку. В проходе лежали огромные узлы и тюки, жалобно блеяли связанные козлята. Для полного счастья не хватало только серого волка. На свободное место рядом со мной сел средних лет горец. В отличие от других, без объёмистого багажа. Только ружьё в чехле и ножны на брючном ремне. Местная этика учит, что мужчина без оружия – не мужчина. Мой сосед был, очевидно, супермужчиной, так же, как и его приятель, сидевший перед нами. Каждый, кроме ружья, вёз несколько охотничьих ножей, коробки с порохом, картечью и принадлежностями. Сначала друзья хвастались обновками – охотничьими ножами. Действительно, великолепной работы, гораздо длиннее фабричных, с элегантным и почти незаметным изгибом клинка и великолепными резными рукоятками, по-видимому, из оленьего рога. Потом попутчики мои расчехлили свои ружья. В них я мало чего понимал, только любовался изящными ложами и воронеными стволами. Сам я увлекался спортивной стрельбой, но из нарезного оружия. Поэтому, когда один из попутчиков достал коробочку с малокалиберными патронами, я обалдел. Это были швейцарские целевые патроны калибра 5,6. Большой дефицит. Нам их выдавали только на соревнованиях. Гильзы после окончания стрельбы полагалось счётом сдавать. А тут у каких-то случайных мужиков – по сотне охотничьих швейцарских патронов. Забыв о правилах хорошего тона, вмешался в разговор:
- На донышке крест?
- А ты откуда знаешь?
- Стрелял на соревнованиях. Это швейцарские, на коробке надпись: «охотничьи», но они спортивные, целевые. Порох зелёный, и не гранулами, как наш, а мелкими шариками.
- Швейцарские? Слушай, дорогой, мы по-ихнему не понимаем. Посмотри сам.
Выдёргивает пулю (пальцами, без всякого инструмента, а швейцарцы пули крепят основательно), сыплет порох на ладонь.
- Точно, зелёный. Аккуратный, на наш не похож. Слушай, ты откуда приехал?
- Из Москвы.
- Там таких патронов, наверно, завались? Слушай, достань сотни две – три. Заплачу хорошо.
Я стал долго и нудно объяснять, кто я такой, почему у меня хода к таким патронам нет и не будет. Попутчики потеряли ко мне интерес, заговорили о своём, а я, наконец, уставился в окно.
Мы ещё не доехали до Владикавказа.
Справа и слева от дороги время от времени видны какие-то развалины, заброшенные фруктовые сады.
Неудобно, но я всё же вмешиваюсь в непонятный разговор своих новых знакомых. Они охотно рассказывают, что это следы войны. Здесь жили кабардинцы, балкарцы, таты. Гордые, независимые люди. Крепко помнящие и добро, и зло. Жили бедно, но старались сохранять сложившийся веками уклад, помнили законы, обычаи, нормы поведения. Гражданская война, становление новой власти безжалостно сломала старинный уклад. Потом коллективизация, репрессии, насильственная реформа письменности. Когда великая война дошла до этих мест, жизнь в очередной раз разделила людей. Кто-то ушёл воевать в Красную Армию, в партизанские отряды, кто-то стал служить оккупантам. Когда война откатилась на Запад, Советская власть начала новую волну репрессий. На этот раз не только отдельных жителей, но и целых народов. Жестоко, несправедливо. Вместо того чтобы искать и наказывать предателей, тысячи людей загонялись в товарные составы. Спецпереселенцев увозили в районы с суровым климатом, с непривычной природой. Люди гибли тысячами. Многие не соглашались уезжать. Их гнали силой. Армия, МГБ. Я вспомнил, как во время одного из тренировочных походов нам показали стоящие на скале развалины дома и старинной боевой башни. Рассказали, что семья горцев, жившая в этом доме, сопротивлялась два года. Только когда в 1946 году солдатам удалось поднять в горы и поставить на прямую наводку 76-миллиметровую пушку (обычная «сорокопятка» не брала старую кладку), удалось сломить сопротивление хозяев этого орлиного гнезда. Тогда, признаюсь, не поверил рассказчику. Решил, обычные кавказские байки. Теперь верю. Не первую такую башню видим в окне автобуса.
Прошло двадцать лет. Людям разрешили вернуться. Но это были уже совсем другие люди, прошедшие изгнание, ссылку. Заново обустраивали жильё, налаживали хозяйство. Пока ещё не все горные селения заселены, часть угодий стоит заброшенная. Так что всё, что мы сейчас видим – это не только древние развалины, это и не зажившие раны войны, репрессий, депортаций.
Владикавказ (тогда он назывался Дзауджикау) посмотреть не удалось. Автобус подрулил к рынку, высадил наших попутчиков, их места мгновенно заняли те, кто спешил в Тбилиси. И вот, наконец, едем мы по знаменитой Военно-Грузинской дороге. Обычное неширокое шоссе, места очень красивые! Так это Кавказ! Здесь некрасивых мест нет и не было. Зато по этой дороге ехал когда-то в Арзрум Пушкин, спешил в Тифлис к юной невесте Грибоедов, направлялся к новому месту службы Лермонтов. Всех и не перечислишь. Каждый камень – легенда. Простите за банальность.
Скалы, бурные горные речушки, редкие селения. И, конечно, развалины. Это уже настоящая старина. Как минимум, девятнадцатый век, а то и старше. Хочется посмотреть, но водитель торопится попасть в Тбилиси засветло, к просьбам остановиться глух. Правда, пролетая мимо очередной руины, поворачивается к пассажирам, объявляет:
- Развалины замка царицы Тамары! Кто не знает - это была великая царица! Очень много сделала для Грузии!
На дорогу не смотрит, скорость не сбавляет. Нервные альпинисты закрывают глаза, ко всему привыкшие местные жители в несколько глоток призывают лихача соблюдать правила. И мы спешим к очередной полуразвалившейся башне.
Один привал всё же нам подарили. Знаменитый перевал «Крестовый». Строгий обелиск. Креста, впрочем, нет. Часовня на замке. Проезжавший недавно член Президиума ЦК КПСС учинил разнос местным властям за слабо, по его мнению, поставленную в республике антирелигиозную пропаганду. Оргвыводы последовали незамедлительно.
Нам бы их проблемы. Устали, жрать хочется. «Мальчики – направо, девочки – налево». Потом можно умыться из фляжки, перекусить выданным нам в лагере сухим пайком. Не успели присесть на камушки, как из-под земли, появились собаки. Великолепные кавказские овчарки. Ухоженные, на бродяг непохожи. Чёрные, серые, рыжие. Одна - совсем белая, без единого пятнышка. Уселись на хвосты, угощение не клянчат, но от угощения не отказываются. Прямо по неизвестному тогда массам Булгакову: «Никогда и ничего не просите. Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат, и сами всё дадут». Ловим уходящий свет, фотографируемся с собачками на память, и вперёд! Нас ждёт Тбилиси! Но сначала – Мцхета.
Нам повезло. Вечер был тихим, небо ясным. Поэтому мы успели всласть полюбоваться видом долины, где Арагви впадает в Куру. И стоит на скалах над рекой чудо-город, Мцхета, древняя столица Грузии. На Мцхету полюбовались издалека. Ничего. Обязательно вернёмся, у нас ещё целых два дня впереди.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?