Тифлис

Тифлис

Год был непростой. Нелёгкий. Две командировки. Обе зимние. Хабаровский край - неласковая дальневосточная тайга, и Казахстан, предгорья Ала-Тау, дивной красоты места, где нет спасения от пронизывающего ветра хоть с севера из степей, хоть с юга – с гор. Так хотелось тепла, южного солнца, ласкового моря. Тем более, что всю зиму я мучил жену рассказами о Кавказе, о своей первой командировке, о чудесном старом Тбилиси. Добрались, наконец. В программу нашего пребывания в альплагере входила двухдневная экскурсия в Тбилиси, потом все отправлялись по домам. У нас, правда, другие планы. Есть ещё свободное время: немного отгулов, заработанных сверхурочной работой. Для молодых инженеров, живущих по строгим законам «почтовых ящиков» - редкая удача. Поэтому захотим, останемся в Тбилиси, захотим, двинем дальше на черноморское побережье, где сейчас отдыхают наши друзья.
Прощальная лагерная линейка, вручение значков с ледорубом на фоне гор. И в путь! В Тбилиси наш видавший виды лагерный автобус добрался только поздно вечером. Водитель долго сигналил у ворот турбазы, которая должна была нас приютить. Наконец, из непроглядной тьмы появился страж. Я сразу же вспомнил свой приезд на радиоцентр год назад. Такой же тёмно-синий полувоенный костюм, щегольские сапоги. Не хватает только винтовки. После короткой перепалки открывает калитку, берёт у приехавшего с нами инструктора сопроводиловку и исчезает во мраке. Водитель тотчас же разворачивается и тоже исчезает во мраке.
Перед нами трёхэтажный дом старой постройки. Заходим. Никого. Чудеса, это в разгар сезона. Инструктор (тот же Миша) орёт в темноту на двух языках. Тогда из мрака выплывают две совершенно одинаковые фигуры: сторож и, очевидно, администратор. От сторожа его отличает только обувь, он - в шлёпанцах. На приветствия отвечает сухо:
- Почему поздно приехали? Никого нет. Склад закрыт. Белья нет. Буфет закрыт. Ваши комнаты на втором этаже. Располагайтесь.
И исчез. Как писали в старинных романах: «только запах серы ещё витал во мраке». Миша объяснил:
- Он здесь всё равно никто, и зовут его «никак». Караулит непонятно что. Вся обслуга и начальство пришлёпают завтра не раньше десяти. Знаю я ихние порядки. Ладно, пошли! Ночку как-нибудь перекантуемся.
В палатах железные койки госпитального типа. Три комнаты по шесть коек. Миша в затылке чешет. Нас 17 человек: 9 девочек, 7 парней, 1 инструктор. Топчемся в коридоре. Чтобы всех разместить, нужна ещё одна комната для девочек, а её нет. Подёргали дверь на третий этаж. Заперта. Миша говорит:
- Ладно. Две палаты девочкам. Лишние мужики - в коридор. Занимайте места, утром разберёмся.
Вот ведь: двадцать дней ночевали в спальных мешках в палатках, а сейчас никто не хочет в коридор. Я воспользовался паузой, пошептался с приятелями, предлагаю:
- Давай так: у нас здесь три супружеские пары. Мы шестеро займём одну палату. Останутся 6 девочек в одной палате и 5 мужиков в другой. Все довольны.
- А вы как?
- Тебе с подробностями?
Ляля:
- И я с ними хочу! Койки сдвинем. Весело!
- Будешь орать, в коридоре останешься. Ладно. Может, так и оставим. Нам здесь всего две ночи переспать. Давай, народ, занимай койки. Как-нибудь до утра подремлем прямо на панцирных сетках.
Точно, тюфяков на все три комнаты несколько штук. Без лишних слов отдаём их девочкам. Спать на продавленных железных койках госпитального типа без матрацев и одеял – смертельный номер. Пошли на разведку на третий этаж. Он плотно заселен какими-то людьми. Двери заперты. Не солоно хлебавши, возвращаемся. К счастью, полы чистые. Тренировочные костюмы заменяют пижамы, рюкзаки – подушки. Усталость - самое лучшее снотворное.
Рано утром нас разбудили вопли и топот. Проснулись наши соседи с третьего этажа. Вернее, их дети. Прибежали поглазеть на новых соседей. На вопросы не отвечают. Наконец, появился администратор. Серьёзный мужчина. Объяснил нам, что сами виноваты, так как поздно прибыли. И жизнь закипела. Для всех нашлись спальные места. В считанные минуты в палатах появились тюфяки, как будто сами прибежали с третьего этажа. Койки застелились видавшим виды бельём и ветхими байковыми одеялами. Из кухни потянуло пряным и, наверное, очень вкусным. Голодные экскурсанты выстроились в очередь у окошка раздачи. Каждый получил миску с чем-то непонятным.
- Чахохбили из баранины, - объявил зав. столовой, отечески глядя на своих новых гостей,– самое вкусное национальное блюдо! Кушайте на здоровье!
Чахохбили помню. Чахохбили – это здорово! Отломил кусочек лаваша, обмакнул в подливку. Соли и перца повар не пожалел. Сложнее было с мясом. Сколько я не копался в своей миске, мяса не обнаружил. Косточки и хрящики. Народ стал роптать, в воздухе уже пахло скандалом, правда, обильно сдобренным пряностями.
- Это что? – страшным голосом спросил Димон, здоровенный парняга, пилот полярной авиации.
- Как что? Я сказал: чахохбили.
- Чахохбили из мяса готовят. А у тебя в тарелках одни кости. Это не чахохбили, это прямо братская могила какая-то!
Кормилец побагровел.
- Ты что, кушать сюда приехал? Ты отдыхать сюда приехал! Откуда?
- Из Хатанги.
- Кушать у себя в этой Ха-тан-ге будешь. А здесь отдыхать будешь. Иди лучше, город посмотри.
И исчез в недрах кухни, бормоча:
- Ха-тан-га. Ха-тан-га. Первый раз слышу.
Наш инструктор Миша молчит. Голодные и злые выходим на улицу. Там уже стоит наш экскурсионный автобус. Около него – симпатичный парень.
- Здравствуйте, друзья! Прошу в автобус. Начинаем обзорную экскурсию по нашей столице. Я – ваш экскурсовод. Можете обращаться ко мне просто по имени: Анзор.
- Очень приятно. Скажите, Анзор, Арчил по-прежнему у вас работает? В прошлом году он водил нас по Тбилиси.
- Гомиашвили? Легендарный был экскурсовод. Умер Арчил Константинович. В апреле. Болел тяжело. Я, к сожалению, знаю его только по рассказам коллег. Сам я учусь в нашем университете на истфаке, экскурсиями подрабатываю, когда все штатные гиды заняты.
Беда. Как нарочно, испарились куда-то все мои тбилисские друзья. Ещё в Москве позвонил в республиканское министерство, чтобы напомнить о себе. Никого из них не застал. Гарик перевёлся в Армению, в тамошнее министерство, Реваз заведует междугородкой в каком-то райцентре далеко от столицы. Начальника главка радиосвязи весной проводили на пенсию, живёт сейчас на даче за городом. Только главный инженер радиоцентра на месте. Везу ему увесистую пачку книг и журналов. Да ещё удалось дозвониться до ресторатора Миши. Он, как всегда, рад гостям. А водитель Сандро ещё зимой попал в аварию. За руль больше не садится.
Печально. И не хочется лезть в душный разболтанный автобус. Опять, наверное, объезжать пустые постаменты и здания со следами мемориальных досок, говорящих о том, что там когда-то побывал наш великий вождь и учитель. Тем временем народ уже толкается перед дверями автобуса. Димон спрашивает:
- А ты чего ждёшь?
- Понимаешь, я этот мухобой уже слушал год назад. Нас тогда ас возил, здешняя знаменитость, а этот парнишка небось будет долдонить по бумажке. Вот мы с Галкой и думаем: то ли лезть в эту душегубку, то ли удрать и пошляться самим. Я хоть немного, но город знаю, и путеводитель с планом есть.
Димкина жена Эмка, то есть Эмилия, хрупкая миниатюрная эстоночка, шепчется с Галиной. Судя по всему, намечается бунт на борту. Злые мы, не выспавшиеся и голодные. Классический вариант: «низы не хотят, а верхи не могут» (или наоборот, забыл уже краткий курс основ марксизма-ленинизма). Впрочем, один чёрт. И я спешу выложить главный козырь:
- В прошлом году я тут одно место нашёл, где кормят прилично и вино отменное. Перед отъездом из Москвы звонил хозяину. Ждёт. Ну как, сначала прогуляемся? Давайте я вас в святое место свожу, на гору Мтацминда. Потом перекусим, чачи выпьем.
Взрыв энтузиазма прерывает инструктор Миша.
- Ну, вы чего? Вас ждём.
Димон объясняет:
- Летим на свободную охоту. Я пилотирую летательные аппараты всех типов. Маркони, сам видел, без промаха бьёт из любых стволов. В долю войдёшь? Начфином, к примеру.
Мишка только рукой махнул.
- Вы уж поосторожней. За карманы держитесь. Тут такие орлы: на ходу подмётки режут.
И мы трогаемся навстречу новым приключениям. Погода прекрасная, не жарко, только жутко горят наши бедные внутренности после утреннего чахохбили. Останавливаемся около первой же будочки «Воды Лагидзе», я протягиваю трёхрублёвую бумажку.
- Четыре лимона!
- На здоровье, дорогой!
Хорошо как! Но мало.
- Теперь фейхоа попробуйте. Очень полезно.
Зелёный фейхоа пьём с расстановкой.
- Чего теперь пить будем?
- Нет, спасибо!
- А чего тогда ждёшь?
- Сдачу с трёх рублей.
- Сдачу? Ты что, бедный? Бедный, да!? На, возьми свою трёшку. Приходи ко мне каждый день, буду тебя бесплатно поить!
Беру мокрую бумажку, не торопясь, разглаживаю. Не успел. Поилец наш вырывает её, протягивает горсть мокрой мелочи. Не считая, высыпаю в карман. Уходим. Улица на удивление малолюдна, и мы ещё долго слышим, как возмущается обиженный киоскёр.
- А ты говорил: люди добрые, приветливые.
- Добрые, приветливые. Отзывчивые. Только надо знать уклад их жизни, привычки, этикет. Он совсем не похожий на наш. Живи по правилам, и всё будет хорошо. Сами увидите.
Бредём по тенистым улицам окраины. Решили, что сначала поднимемся на Мтацминду, потом просто пошатаемся по городу, пойдём в исторический музей, посидим в приличном ресторанчике. Полюбуемся ночным Тбилиси. Завтра можно будет съездить в Мцхету, древнюю столицу Грузии.
Вдали слышим хор. Поют «а капелла», без музыки. Язык непонятен, мелодия незнакома. Но многоголосое пение завораживает. Не сговариваясь, идём на звук. Церковь. Двери широко раскрыты. Храм изнутри щедро украшен фруктами. Яблоки, груши, виноград. Корзины, пирамиды прямо на полу, панно, выложенные на наклонных щитах, как бы продолжающих иконостас. Яблочный Спас. Густой аромат фруктов смешивается с дымом ладана. Прихожан немного, но все они поют вместе с хором, и старинная кладка церковных стен резонирует и усиливает звуки десятков голосов.
Год назад я успел послушать грузинское унисонное пение. Был в восторге, пытался, даже не зная языка, подпевать хору. Но это за щедрым грузинским столом, где рекой льётся вино, и дрожат в светильниках голубые огни горящей чачи. Здесь, в церкви, всё иначе. Здесь начинаешь понимать, что ты не просто слушаешь хор. Бог обращается к тебе, и ты стараешься понять его слова и ответить на них. И для этого вовсе не надо знать грузинский или церковно-славянский язык. Надо просто верить в высший разум, в вечные его истины. Мы отстояли службу, забыв о наших обширных планах. Когда прихожане стали расходиться, нас щедро одарили освящёнными плодами, а незнакомый седоусый красавец сказал громко:
- Из Москвы? Там вы такого не увидите! Не увидите и не услышите! Учат вас, что Бога нет, а он есть! Есть Бог, и он охраняет Грузию!
В Москве мы, действительно, такого бы не увидели. Шла очень жёсткая антирелигиозная кампания, цркви закрывались, на всех предприятиях, в школах и институтах читались соответствующие лекции, бесплатно показывали разоблачительные фильмы. Ношение нательного креста гарантировало бедному крестоносцу немалые неприятности. На фоне происходящего, Грузия оставалась оплотом православия в безбожном СССР.
Дальше наш путь лежал через центр города. Очень красивый, спокойный, провинциальный в хорошем смысле этого слова. В многочисленных кафе, несмотря на будний день, сидели люди. Стоило заглянуть в открытые двери многочисленных парикмахерских, было видно, что в залах ожидания мужчины пьют чай, что-то оживлённо обсуждают, иногда очень громко. Такие своеобразные клубы. Только бульвары центра ещё малолюдны. День – не время для гулянья.
В те годы центр был негусто застроен помпезными зданиями «сталинского ампира», которые мирно уживались с немногими многоэтажными домами русского модерна и многочисленными одно-, двух- и трёхэтажными особняками старинной постройки. Всё это архитектурное многоголосие буквально тонуло в зелени многочисленных садов, скверов, бульваров. Просто шататься по этому городу без цели, не глядя поминутно на часы – уже счастье.
Поднялись на Мтацминду, прошли по мемориальному кладбищу. Полюбовались высокогорным озером, лесами на склонах гор. И, кажется, поняли секрет обаяния города. Он был естественным продолжением пейзажа, нигде не диссонируя с ним. Казалось, что в месте слияния Куры и Арагви город возник, как вырастают леса или поднимаются горы.
Республиканская картинная галерея нас разочаровала. До начала тридцатых годов Грузия была одним из центров сначала символизма, потом модерна, потом авангарда. Кроме того, нигде больше не удавалось увидеть такое множество художников-самоучек, самым ярким и своеобразным из которых был, конечно, Пиросмани. Вывески многочисленных лавок и духанов сами по себе складывались в уличную картинную галерею. И была в Грузии своя, очень древняя и непохожая ни на европейскую, ни на русскую, школа иконописи. Всё это богатство пряталось теперь в запасниках, а посетителям приходилось восхищаться или художниками XVIII и XIX веков, или современными мастерами. Конечно, прогремевшие в своё время полотна вроде «Берии среди пионеров Закавказья» и многочисленные портреты генералиссимуса во всех видах и на любом фоне, от цветущих садов до поверженного Берлина, были убраны с глаз долой, но осталось море писаных маслом или изваянных из мрамора и бронзы вождей и передовиков производства. Жанровые сценки, пейзажи и натюрморты (очень неплохие, ещё бы, когда кругом такая натура!) сиротливо жались в укромных уголках. Расцвет грузинского искусства наступит, выйдя из подполья, только через несколько лет.
Зато исторический музей нас потряс. Тысячу лет назад наши далёкие предки, охотники и земледельцы, жили в хижинах в дремучих лесах и по берегам рек, поклонялись идолам, подчинялись своим скромным вождям. А за хребтами кавказских гор кипела совсем другая жизнь. Государство со своим аппаратом управления, армия, свой алфавит, летописцы, учёные, воспитанные на трудах древних философов, поэты. Христианство, великолепные храмы, фрески на их стенах.
В многочисленных витринах музея: оружие, инструменты, древние свитки, мастерски сделанная посуда и предметы быта. Арба, мало отличающаяся от тех, которые и сейчас можно увидеть на дорогах, а ей больше тысячи лет! Рукописные книги, иконы. Украшения тонкой работы. Золотые и серебряные монеты. Различные вещи, привезённые из далёких стран. Значит, оживлённая была торговля. И скорбные следы бесчисленных войн, набегов, междоусобиц. Умиротворение наступило только в начале девятнадцатого века благодаря вхождению в состав Российской империи.
Вышли мы из музея несколько ошарашенные. В школе нас учили несколько другой истории. Древний мир, Россия, Европа и очень немного – восток. О Грузии знали только, что был такой великий поэт Шота Руставели, которого мы, правда, не читали. И, разумеется, знали о революционной деятельности грузинских большевиков. При этом о грузинских меньшевиках стыдливо умалчивалось. Вот, пожалуй, и всё. Известно, что искусство возбуждает аппетит. История тоже.
- Жрать хотим!
- Вас понял. Следуйте за мной! Не отставать! Сейчас вы узнаете, что такое настоящая грузинская кухня.
К счастью, идти пришлось недалеко. Тенистый переулок, на котором стоял старый дом друга Миши, был сравнительно недалеко от центра города. Иначе, проблуждай я в поисках нашего кормильца ещё пару минут, не избежать бы бунта на борту и последующей расправы с незадачливым штурманом.
Всё без изменений. Двухэтажный дом старинной постройки, каменный низ, деревянный верх, садик за домом и обширная веранда, выходящая в сад. С улицы разглядеть её невозможно. После обязательного обмена приветствиями, хозяин спрашивает только:
- Полный обед?
- Полный. С утра ничего не ели. Утром тоже, считай, ничего.
- Утром брат приехал. Барашка привёз, вина деревенского. Харчо будете?
- Всё будем! Не дай погибнуть!
Миша не дал погибнуть. Стол моментально покрылся свежей зеленью, овощами, деревенским сыром, сациви, лобио. Хозяин разлил вино по стаканам, вместе с нами выпил первый, провозгласив обязательный тост благодарения Богу, вышел и тут же появился с внушительной кастрюлей харчо. В этом доме не церемонились: на столе не было парадной посуды, зато угощали от чистого сердца. Посидев с нами для приличия несколько минут, Миша опять наполнил стаканы для второго обязательного тоста за Родину, потом извинился и ушёл, сказав, что Марк наверняка не забыл порядок грузинского застолья.
- Забыть такое? Да никогда в жизни! Давайте, друзья, выпьем теперь, не чокаясь, за тех, кого нет с нами.
Вскоре на столе появился котелок старинной работы, распространявший умопомрачительный аромат.
- Теперь попробуйте моего чахохбили!
Димон поглядел на него с опаской.
- Нас утром им уже кормили на турбазе.
- И ты жив остался? Теперь до ста лет доживёшь. Давайте, друзья, выпьем за нашу славную авиацию!
Никто не возражал. Вскоре мы дошли уже до того состояния, когда встать из-за стола не хочется. А иногда и просто невозможно. И только дрожащее в стаканах голубое пламя горящей чачи напомнило о том, что мы ещё собирались полюбоваться вечерним Тбилиси. Когда прощались и расплачивались, Миша на прощанье вручил нашим дамам кульки с фруктами и виноградом.
- Чтобы дорогу не забывали.
Мы вышли на проспект Руставели. Малолюдный днём, сейчас он был запружен людьми. В России уже стали забывать старый обычай вечерних гуляний по главной улице (вспомните хотя бы Гоголевский «Невский проспект»). В Грузии эта традиция ещё сохранилась. Гуляющие всех возрастов, одетые в выходные костюмы, неторопливо шли, занимая не только тротуары, но и проезжую часть. Редкие автомобили ползли по проспекту со скоростью пешехода. Люди встречали друзей и знакомых, останавливались, беседовали. Вынесённые на тротуары столики многочисленных кафе заняты. Прямо Париж! Париж на границе Европы и Азии, Париж – столица одной из Советских Социалистических республик. Замученным постоянной спешкой и погоней за дефицитом москвичам было чему удивляться. Мы и удивлялись.
- Гляди, Лялька! Вроде наши хиляют!
Я оглянулся. Точно, свои нас догоняют. Покоритель «Кругозора» Вася из Макеевки и его землячка, знойная женщина, мечта поэта Ляля. Василий, как всегда, в китайских почти белых брючках и сандалиях на босу ногу, зато Лолита нарядилась в расписанное огромными хризантемами блестящее платье, плотно облегающее её прелести. Зрелище было не для слабонервных. Встречные кавказские мужчины, увидев такое, щёлкали языками и выкрикивали что-то непонятное, а потом ещё долго оборачивались, дабы всесторонне рассмотреть это залётное чудо. Лялька бесцеремонно сграбастала Галкин кулёк, набила пасть виноградом и предложила продолжить прогулку в их компании. Вася, однако, уже принюхался к нашим ароматам вина и чачи, спросил, где это мы так набрались, и получив ответ, что старые друзья водили в ресторан, интерес к нам потерял. Мы не возражали. Каждый сам выбирает свой путь и возможные на этом пути приключения. И приключения не заставили себя ждать.
Спешить было некуда, мы немного отстали от Васи и его спутницы и неторопливо плыли в густой толпе. На нас с Димоном вообще никто внимания не обращал, на блондинок Эмму и Галку поглядывали, часто с улыбкой, но не более того. Видно, что женщины приличные, гуляют в сопровождении своих мужей или кавалеров. На искательниц приключений не похожи. К таким не пристают. С нами поравнялась семья, по всей видимости, не тбилисцы. Две пожилые женщины с ног до головы одетые в чёрное, две семейные пары помоложе и трое мальчишек. Четвёртый сладко спал на руках отца. Одна из пожилых дам что-то громко сказала, показывая на фланирующую прямо перед ней бесстыжую Ляльку. Остальные засмеялись, а один из мальчишек вдруг вырвал из руки идущего рядом пацана палочку с бумажным розаном на конце, перехватил поудобнее, и с размаха хлестнул бедную Лолиту по тому месту, где, как говорится, спина теряет своё название. Бедная Ляля взвизгнула и ухватилась за поражённый орган. В толпе оглянулись. Один из мужчин, похоже, отец хулигана, вырвал палку из его рук, отвесил хороший подзатыльник, и взволнованно галдящая семья резко сбросила скорость и стала выбираться из толпы. Поздно! Василий обвёл глазами ухмыляющиеся рожи гуляющих, выбрал, по всей видимости, самого безобидного, и коротким хуком послал его в нокаут. Бедняга даже не пикнул. Толпа заорала. Даже не зная языка аборигенов, можно было понять: «наших бьют!». Добро бы свой дурак испортил вечернее гулянье. Так нет, наглый приезжий неизвестно откуда. С такими здесь разговор короткий. Не прошло и минуты, как побоище разгорелось. Изрыгая страшные матерные слова Вася наотмашь бил по каждому, до которого мог дотянуться. В ответ, естественно, лупцевали и его. Орущая дурным голосом Лялька тем временем вцепилась в волосы какой-то дамы, за честь которой немедленно вступились стоявшие рядом мужчины. Шикарное лялькино платье с хризантемами с треском лопнуло по швам. Скорее всего, не без участия возмущённого народа. Мы с Димкой бросились было на помощь землякам, но жёны успели вцепиться в нас мёртвой хваткой. Пронзительно заверещали милицейские свистки. Здесь чтили традиции. Вскоре мимо нас, прижатых к какой-то ограде возбуждённой толпой, милиционеры проволокли Василия с разбитым носом и в разорванной рубашке и Ляльку, тщетно пытавшуюся прикрыть обрывками платья свои внушительные телеса. За ними шла густая толпа свидетелей, участников и заступников.
- Всё, парни, погуляли, и хватит! – заявила Галка.
А Элла добавила:
- Вот у нас, в Таллине, дерутся очень редко, а в Хатанге – часто, но тихо.
Вернувшись на турбазу, разыскали инструктора Мишу, доложили обстановку. Бывалый Михаил выслушал нас как-то очень спокойно, заметил:
- Завтра привезут. И битого Ваську, и шалаву Ляльку. И приговор народного суда о штрафах за нарушение общественного порядка. Это в лучшем случае. Могут и на пятнадцать суток закатать. А на турбазу - копии писем, которые тутошние власти разошлют по местам работы и жительства этих хулиганов.
- У них, поди, и денег нет, штрафы платить.
- Вышлют исполнительные листы на работу или в райсуд. Знал бы ты, как мне всё это надоело. Эх, поздно я родился.
- А когда лучше?
- В двадцать третьем.
- Чего так?
- Тогда в сорок первом мне бы аккурат восемнадцать исполнилось.
Развивать дальше эту мысль Миха не стал. Понимай, как хочешь. Восемнадцать – призывной возраст.
На следующее утро, после местного спартанского завтрака, мы ждём экскурсионного автобуса в Мцхету. Но сначала к воротам турбазы подкатывает синий милицейский фургон с красной полосой. У нас в Москве такие называют «мусоровозами». Его уже встречают администратор и наш Миша. Открывается дверца, первым на землю выскакивает милиционер. Картинно расставил ноги циркулем, руку держит на кобуре. Потом на свет божий появляется сначала Василий в разорванной рубахе и с громадным фингалом под левым глазом (результатом прямого хука в физиономию). Следом наша роковая красавица. Кутается в синий байковый халат – стандартную униформу уборщиц во времена развитого социализма. Как заправская стриптизёрка (если честно, то в то время мы не только не видели стриптиза, даже слова этого не знали) Лялька сбрасывает халат на руки стоящему на посту милиционеру, остаётся в обрывках платья, почти не скрывающих её прелести, и невозмутимо идёт в дом. Остальные члены делегации – за ней. Последним спешит сержант милиции с толстой папкой в руках.
Через несколько минут подъезжает и вчерашний экскурсионный автобус. Анзор спрашивает, что здесь происходит.
- Надеюсь, все живы – здоровы?
- Привет, Анзор! Двое наших повздорили с гуляющими на Руставели, попали, естественно, в милицию. Вот их только что и привезли.
- Ах, так это ваши? Там вчера такая баталия была! В городе судачат, что с жертвами.
- Ну, что ты? Так, синяков понаставили, платье порвали нашей красотке.
- Крупная такая девушка? Ай, жалость какая!
- Жалеть, кажется, нужно тех, кто ей под горячую руку попался. Слушай, Анзор, если ты не против, мы с тобой поедем в Мцхету, походим с экскурсией, потом немного сами погуляем. Скажешь только, когда к автобусу подойти.
- О чём речь? Конечно! Садитесь, друзья!
На крыльце появляется Миша.
- Анзор! Я не еду. Дела, деликатные. А эти что, с тобой? Хорошо, они вроде люди серьёзные. Маркони, Дима! Вы уж там Анзору поможете, если что. Ну и насчёт выпивки аккуратно.
- А ты чего?
Но Миша только рукой махнул и скрылся в доме.
Едем. По сравнению со вчерашним, в автобусе много пустых мест. Кто-то предпочёл остаться в городе, древности его не интересуют. Кто-то уезжает дневным поездом. Ладно, как говорит мой интеллигентный завлаб: «Дама с ландо – лошадке легче». Анзор пытается на ходу рассказывать про Мцхету. Слушают его не все. Вскоре, только мы вчетвером. Вспомнили исторический музей. Заговорили о высокой поэзии, которая здесь сложилась гораздо раньше, чем «Песнь о Нибелунгах» или «Слово о полку Игореве». Анзор цитирует:
И об этих властелинах,
Этих мудрых исполинах,
Кто прославлен был в походах
И в сражениях старинных,
Кто в несчастиях друг друга
Никогда не покидал, –
Месх я некий, Руставели,
Эту повесть написал.

Эмма неожиданно говорит:
- Но если посмотреть, то ведь весь «Витязь в тигровой шкуре» - это набеги, бои, потом грабёж, потом – делёжка награбленного.
Я заступился за Руставели.
- Зато какая прекрасная поэзия! И в незапамятные времена. Такой был уклад жизни. Кто сочинил: не придворный поэт, а казначей, по-нынешнему – министр финансов у самой царицы Тамары. Говорят, был в неё безнадёжно влюблён. Ты послушай только:

Сам себе чалму я выбрал
Из прозрачной чёрной ткани.
Ни один на свете смертный
Не слыхал её названья.
Сам себе я взял добычу
Нити искрами светили,
Словно были из металла,
Раскаленного в горниле.

- Какая музыка стиха! Правда, и переводили на русский не кто-нибудь, а Пастернак, Заболоцкий. Другие тоже. Гении.
Приехали. Мцхета рядом. Нас встретил местный экскурсовод. Сначала мы шли вместе с группой, потом огромный перечень князей, царей, полководцев, князей церкви, летописцев, зодчих, иконописцев уже не укладывался в памяти и сознании. Мы отстали от экскурсии, просто любовались этим старинным, ни на что в мире не- похожим городом, крепостью, монастырём, первой столицей Грузии. Разговор опять перешёл на поэзию. Мы и не заметили, как к нам пристала кучка каких-то мужиков. Шли почти вплотную, слушали. Иногда даже вставляли какие-то фразы, задавали вопросы. Анзор нехотя отвечал.
Я вспомнил Тициана Табидзе:

Под ливнем лепестков родился я в апреле.
Дождями в дождь, белея, яблони цвели.
Как слезы, лепестки дождями в дождь горели.
Как слезы, глаз моих они мне издали.
В них знак, что я умру. Но если взоры чьи-то
Случайно нападут на строчек этих след,
Замолвят без меня они в мою защиту,
А будет то поэт – так подтвердит поэт.
Не я пишу стихи. Они, как повесть, пишут
Меня, и жизни ход сопровождает их.
Что стих? Обвал снегов. Дохнет – и с места сдышит,
И заживо схоронит. Вот что стих.

Какой-то долговязый мужик всё время очень плотно к нам прижимавшийся, спросил:
- А Тициан этот, он где живёт?
- Нигде. Расстреляли его в тридцать седьмом. Тогда много поэтов погибло. Сейчас стали издавать, переводить. У нас молодая поэтесса Юна Мориц очень хорошие стихи написала. Про него и про Мцхету.

На Мцхету падает звезда.
Крошатся огненные волосы.
Кричу нечеловечьим голосом.
На Мцхету падает звезда.
Кто право дал её казнить?
Кто это право дал кретину
Тащить звезду на гильотину?
Кто право дал её казнить?
Война тебе! Чума тебе
Страна, где вывели на площадь
Звезду, чтоб зарубить, как лошадь.
Война тебе! Чума тебе!
На Мцхету падает звезда.
Уже не больно ей разбиться.
Но плачет Тициан Табидзе.
На Мцхету падает звезда.

- Ах, какие стихи! Только не надо так: война, чума. Мы не виноваты. Мы сами пострадали!
С этими словами любитель поэзии наконец-то отклеился от меня и довольно быстро куда-то ушёл. А мы продолжали неторопливо гулять по Мцхете. У лотка с сувенирами я полез в карман за кошельком. О, ужас! Пусто! Обчистили карман. И хотя хранились там не такие уж большие деньги, но расстроился я ужасно. Обидно! Поговорили о поэзии! Галчонок расстегнула свою сумку, убедилась, что злодеи до неё не добрались, и успокоила:
- Доберёмся до Сухуми, а там наши отдыхают.
Димон с Эммой тоже попытались было делиться, но какой-то совершенно нам незнакомый человек, просто одетый, со сдвинутой на брови модной в Грузии кепкой-«аэродромом», сказал:
- Позор какой! Человек со всей душой. Нас уважает. Поэтов знает как! Я так не знаю! Ты, дорогой, откуда?
- Из Москвы.
- Вот! Что в Москве о нас подумают? У тебя много денег украли?
- Нет, немного. Домой доберёмся.
- А, неважно! Главное, чтобы ты про нас не думал плохо!
Он снял свой «аэродром», бросил на дно какую-то купюру. Молча. Остальные собравшиеся около нас люди тоже стали бросать деньги в его кепку. Когда этот поток иссяк, новый казначей Мцхеты кое-как собрал деньги в неровную пачку и протянул мне.
- Держи, дорогой! Ты про нас не думай плохо!
Я замешкался. Деньги взял Димка. Я только навскидку увидел, что собранная сумма явно больше моих скромных капиталов.
- Да тут больше!
- Больше, меньше! Бери!
- Нет, друзья! Знаете что, давайте вместе вина выпьем. Кто знает, где здесь?
- Ой, тут такой духан хороший близко совсем!
Духан этот был крошечной закусочной с тесовой крышей на столбах и стенами, увитыми виноградными лозами. Функции казначея взял на себя Димон. Он со страшной скоростью пересчитал купюры, половину спрятал в карман куртки, с остальным подошёл к стойке.
- Чего заказываем?
На буфетной стойке моментально возникла корзинка с лавашем, блюда с сыром и холодным мясом. И, разумеется, стаканы с тёмным густым вином.
- Первый тост – поблагодарим Бога, который дал нам хлеб и вино, который свёл нас вместе в этом волшебном городе!
- Ты местный? А говоришь, из Москвы. Откуда знаешь наши обычаи?
- Работал здесь в прошлом году. Я связист, ставил новую аппаратуру. Выпьем!
Тамады не было. Второй тост, за прекрасную Грузию я снова сказал сам. Третий тост, за тех, кого нет с нами, был тостом в память о Тициане Табидзе, о Паоло Яшвили, о всех поэтах, которых мы не забудем. Потом Анзор посмотрел на часы и заорал:
- Друзья! Автобус ждать не будет!
И мы помчались на поиски автобуса. Помчались, хотя, честно признаться, спотыкался я по дороге. Серьёзная вещь – грузинское застолье!
В автобусе спрашиваю у Димы:
- У вас с Эммой какие планы?
- Простые! Завтра летим в Хатангу. Пересадка в Москве. У меня, как у отпускника, билеты с открытой датой.
- А если мест не будет на московский борт?
- Экипаж всегда найдёт, где своих посадить. Это просто. Тем более, что у меня ещё день в запасе. Не завтра улетим, так послезавтра.
- Слушай, тогда такая идея есть. Завтра мы с Галкой поедем на местный передающий радиоцентр. Там моя аппаратура стоит. Везу чемодан подарков: книжки кое-какие, наши статьи в «Радиотехнике», комплектующие дефицитные. Лекцию, как обещал, прочту насчёт наших новых разработок. Поехали вместе! Отдохнём, за столом посидим, как следует. По окрестностям погуляем. Там места очень живописные, даже развалины какие-то есть, на которые я в прошлом году так и не залез. Ночевать там останемся. Всё лучше, чем в этом клоповнике. На центре хорошие комнаты для приезжих. Жил там, когда свои железки ставил. Утром я вас в хашную свожу. Никогда хаши не пробовал? Не пожалеешь. Потом мы с Галиной отправимся в Пицунду, туда один из инженеров едет, нас в попутчики берёт. А вы с Эммой - в аэропорт. Договоримся, чтобы отвезли.
Дима только спросил:
- А как они к посторонним отнесутся?
- Как к гостям и как к моим друзьям. Гость в дом – радость в дом.
Эмма, которая слышала весь разговор, помолчала минуту, потом говорит:
- Интересно, здесь утюг приличный можно разыскать? Надо Димкину парадку погладить, неудобно в мятом в гости.
Решительная женщина.
На турбазе тихо и пусто. Сидит злой Миша, караулит остатки своей команды, чей поезд уходит завтра утром.
- Миша, тут таксофон есть? Или просто городской телефон.
Михаил протягивает связку ключей.
- Этот от конторы. В Москву?
- Местный.
- Тогда без проблем, через девятку.
Набираю номер начальника республиканского главка радиосвязи и вещания. Теперь бывшего. Он заметно обрадовался, особенно когда узнал, что везу не только статьи и книжки, но и письмо от его старого друга, нашего зама гендиректора по науке. Вот интересно мы устроены. Связисты, можем говорить с любой точкой Союза, а всё равно радуемся, если получаем письмо, особенно со знакомым почерком. Знал бы уважаемый Зураб Константинович, каких трудов стоило мне получение этого письма. К нашему Воронину попробуй, прорвись.
- Зураб Константинович, я договорился, что завтра в первой половине дня буду на радиоцентре.
- Надолго к нам?
- Проездом, завтра уезжаю. Нас четверо. Остановились на турбазе. Улица Камо, четыре.
- Так. Завтра сами никуда не ездите. Ждите меня. Вопросы есть?
- Никак нет! Вас понял. Ждём.
На завтра нас срывает с мест переливчатый сигнал. У ворот турбазы «Волга-универсал». С командирского места машет рукой Зураб Константинович. Отставка явно пошла ему на пользу: свеж, подтянут. Погода прекрасная, и мы ещё раз можем полюбоваться городом.
На радиоцентре на этот раз все в сборе. Зураб Константинович знакомит нас с молодым начальником, тем самым, которого я не застал в прошлом году. Я представляю своих спутников, не уточняя, кто из них есть кто. Достаточно одного только впечатления от идеально отутюженной парадки нашего Димона. Начинается ритуал кофе и подписания на память номеров «Радиотехники» и «Сборника трудов НИИ». В них статьи по предварительным итогам продолжающегося эксперимента, где в списке авторов после широко известной в узких кругах фамилии нашего завлаба, красуются имена Зураба Константиновича и вашего покорного слуги. Выслушав поздравления, он справедливо замечает, что такое событие неплохо бы и отметить. Никто не возражает. Подозреваю, что сценарий был утверждён заранее. Но сначала я передаю местным ребятам подарки от нашего НИИ: коробки с микромодулями, разъёмами, другими дефицитными комплектующими. Вожу гостей по техзданию, показываю свою аппаратуру. Потом мы идём в актовый зал. Надо сделать короткий доклад о перспективах развития радиосвязи. Год назад он прошёл на «ура», но тогда я был в очень хорошей кондиции, стоя за щедрым грузинским столом. Известно: пьяному море по колено. А сейчас я как стёклышко. Делать нечего. Вспомнил, как институтские остряки говорили о защите диссертации: «Держись! Какой-нибудь час позора, и ты кандидат», - набрал побольше воздуха в лёгкие и начал. Удивительно, но трезвому, оказывается, читать даже легче. И слушатели тоже трезвые: сидят смирно, никто не пытается петь и не лезет к тебе чокаться. После меня выступил Зураб Константинович, потом начальник радиоцентра. Потом всех пригласили к столу.
Странное ощущение: как будто я вернулся назад, в лето прошлого года. Те же горы, виноградники, окружающие антенное поле, тот же обширный пиршественный стол, ароматы вина, мяса, зелени. Те же слова тамады, те же песни. Дружелюбие. Добрые улыбки. Незамысловатые шутки. День пролетел незаметно.
На следующее утро я, как обещал, сводил друзей в хашную. Она за год никак не изменилась. Напомнил старику Амбарцуму, что мы были здесь год назад, объяснил, почему мы, вопреки традициям, пришли к нему с жёнами, и через несколько минут я уже показывал Димону и нашим дамам, как заправлять хаши чесноком и крошить в него хлеб. А после хашной повёл к «Водам Лагидзе». Я уже знал, что требовать у киоскёра сдачу – дурной тон, и мы вместо сдачи услышали обязательный набор добрых пожеланий. Сами решайте, что лучше.
На радиоцентре нас уже ждали. Пришла пора прощания. Меня с Галей взял в попутчики один из местных радиоинженеров, абхазец Фазиль, который на своём видавшем виды «Москвиче» ехал к родным в Пицунду. Как раз, туда, где ждали нас друзья. Диме и Эмме нашлось место в УАЗике, идущем в город. Обнялись. Договорились о встрече.
Когда через несколько месяцев я собирался в Хатангу, пришлось срочно изменить место командировки и лететь в Таллин. Прошел год, и я, наконец, прилетел в Хатангу, где узнал, что буквально неделю назад Димон перевёлся в Эстонию и улетел с Эммой на её родину в Таллин. Во Франции в этом случае говорят: «Это очень смешно, если бы не было так грустно».
Мой северный мир суровее, сложнее, не так изобилен, не так доброжелателен, как южный. И я сам себе дал клятву: обязательно вернуться на Кавказ. Что бы там не происходило, но я помню его тёплым, добрым, гостеприимным. Возвращался, и не раз. И мнения своего не меняю. А вот в Тбилиси попасть так и не получилось. Грустная участь человека бродячей профессии.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?