Кармен и чемодан

Кармен и чемодан

В старину люди были не глупее нас. И изречение: «Человек предполагает, а Бог располагает» не утратило своей актуальности и в наши дни. Вот и я: попав однажды в Грузию, с тех пор всеми правдами и неправдами стремился снова в неё попасть. Благо, профессия моя была связана с частыми и длительными командировками. Где я только не был: Казахстан и Прибалтика, степи Причерноморья и архангелогородские леса, дальневосточная тайга и низовья Волги. Только вот в Тбилиси всё время посылают кого угодно, только не меня.
Вот с такими нехорошими мыслями я в очередной раз явился пред светлые очи нашего зама по науке.
- Как тебе Колпашево? Понравилось?
- Прекрасное место. Там мой дядька срок мотал в тридцатые.
- Да ну? Бывают же совпадения. А ты всё в Грузию рвёшься?
У меня сердце ёкнуло.
- Значит так. Полетишь в Новосибирск. Жить будешь там, а работать на точке за городом. Транспортом обеспечат. В напарники возьмёшь Сашу Кузнецова из шестого отдела. Пускай привыкает.
- Он же математик.
- А что, математик не человек, что ли? Аппаратная часть будет за тобой, расчёты, азимуты – Сашкины. А когда работа начнётся, пусть он вместе с тобой пару смен посидит. Потом ты его продублируешь.
- Спать когда?
- В гробу. Что ты мне провокационные вопросы задаёшь. Ты сам как начинал?
- Я антенны ставил. Командовал бригадой забайкальских комсомольцев .
- Ну вот. Тебя учить – только портить. Иди, бери Сашу, и получайте документы. А про твою хрупкую мечту я помню. Пока туда никого не шлём, они и без нас справляются. Будет пилотируемый – полетишь в своё Тбилиси.
Прошло четыре дня. Мы с Сашкой, обалдевшие от шестичасового перелёта на ТУ-104 стоим у дверей новосибирского аэропорта. Утро. Площадь пуста, прилетевшие из Москвы и встречающие, наверное, уже подъезжают к городу. Сашка поёт на мотив известного похоронного марша Шопена:
- ТУ-104 – самый лучший самолёт. ТУ-104 никогда не упадёт.
- Ты заткнёшься когда-нибудь?
В это время на площадь влетает машина скорой помощи, лихо разворачивается и останавливается в полуметре от нас.
- Москва?
- Москва.
- Садись!
- Мы - здоровые.
- Я - тоже не больной. Кузнецов Александр Александрович, инженер приёмного радиоцентра. Чего ржёте?
- У нас тут свой Александр Кузнецов. Мужики, давайте я между вас встану. На счастье.
- На счастье нужно не под дождём стоять, а за столом сидеть с водочкой.
Сразу видно, наш человек. Садимся в машину, местный Саша врубает ревун, мигалку и на четвёртой передаче мчит по осевой. Поясняет на ходу.
- Под вашу работу директор выклянчил машину у областного начальства. В наличии были только вот эти «скорые». Приказали снять ведёрко с крыши, фонарь с крестом, сирену. Дурак я, что ли, снимать. Кому надо, тот пусть и снимает. Я - вообще не водитель. Числюсь инженером и состою для особых поручений.
Оглядываюсь. Точно: в салоне одно сидячее место, носилки, стеллажи для аппаратуры. Замученный перелётом Сашка блаженно развалился на носилках.
- Хорошо!
- Может тебе ещё искусственное дыхание сделать?
- Лучше клизму! - предлагает наш водитель.
Однако планы его остаются не реализованными. Подъезжаем к областному управлению. Начинается обычная канитель: отметить командировки, зарегистрироваться, сдать, принять, получить. Нас предупреждают: в городе с продуктами напряжёнка. Выдают талоны на питание в обкомовской столовой: завтрак и обед. Ужина в этой столовой нет, значит по вечерам мы на подножном корму. Жить нам предстоит в общежитие МВД. Это совсем близко от управления. Пришли, представились. Комната отдельная - на двоих. Буфет - на этаже. Рано радовались: в этом буфете кормят только по талонам и только сотрудников МВД. Пошли гулять, знакомиться с городом. Интересный город. Центральная улица застроена конструктивистскими громадинами конца двадцатых – начала тридцатых. Рядом – почерневшие от времени лиственничные срубы. Те, что осталось от города Новониколаевска. За срубами – глубоченный овраг. На склонах уступками лепятся старые обывательские домишки, по дну протекает зловонный ручей, впадает в Обь. Через Обь переброшен ажурный железнодорожный мост. Собран на заклёпках, на береговой опоре – чугунная доска с фамилиями строителей и проектировщиков. Среди них – «инженер Николай Георгиевич Михайловский».
- Слушай, это же Гарин-Михайловский! Тот самый, который «Детство Тёмы». Ну, помнишь Тёму и Жучку.
- Я-то помню. А чем думают железнодорожники местные?
В это время по мосту прошёл очередной состав. Нам на головы посыпалась ржавчина, какой-то мусор.
- Вот, видишь! Мосту хрен знает сколько лет, его под другой вес составов проектировали, под другие скорости. И, похоже, давно он некрашеный стоит. Ещё немного, и полетит в Обь к такой-то матери. Слушай, пойдём отсюда. Смотреть тошно.
Вернулись в центр. На главной улице – великолепное помпезное здание с огромной колоннадой и куполом. Подошли поближе. Театр оперы и балета. Саша в восторге завопил:
- Это же знаменитый Новосибирский музыкальный театр. В войну сюда эвакуировали из Ленинграда театр имени Кирова. Здание это достроили уже после войны. Теперь – одно из лучших в Союзе. Да ты на репертуар посмотри! Знаешь, будет время – сходим. Ты как?
- Я больше по драмтеатрам. Здесь, кстати, знаменитый театр «Красный факел» находится. Надо и его разыскать.
- А я очень балет люблю. Оперу тоже. Так что мы, если застрянем, всласть походим по театрам. Имеем право на маленькую радость?
- Кто бы спорил. А сейчас нас большая радость ждет в обкомовской столовой.
Кормили в этой столовой, действительно, неплохо. Но, когда мы стали из остатков еды делать бутерброды на вечер, румяная подавальщица строго сказала:
- Нельзя! Не видите что ли?
И показала на таблички на стене: «Выносить продукты питания из столовой строго запрещается», «Выносить посуду из столовой строго запрещается», «Приносить с собой и распивать спиртные напитки строго запрещается». Потом более дружелюбно добавила:
- Увидят на вахте, у меня будут неприятности, а у вас могут талоны отобрать. Быстро прячьте и уходите. И что бы это было в последний раз! Вы сами откуда?
Наивный Саша сказал:
- Из Москвы.
Дружелюбие нашей кормилицы моментально улетучилось.
- Я сказала в последний раз! А ещё лучше, здесь доедайте. Увижу, администратору пожалуюсь! Жировать у себя в Москве будете!
Плетёмся в общагу. Саша говорит, что теперь понимает, как себя чувствует бродячая собака, которую дворник пинками прогнал с помойки. Я не возражаю. Берём ключ от номера. Дежурная спрашивает:
- Первый раз в Новосибирске?
- Первый.
- Понравилось? Театр наш видели?
- Театр у вас знаменитый. Когда в Москву приезжает, народ ломится. Только билеты кусаются. Мы вообще театры любим. И в оперный сходим, и в «Красный факел», если цены позволят.
Дежурная лезет в ящик своего стола, достаёт пухлый конверт.
- У меня нагрузка: распространение театральных билетов. Вот здесь контрамарки на спектакли в оперный, «Красный факел», музкомедию. На этот месяц. Никто не берёт. Все занятые, задёрганные. Отдыхают, известно как. И она выразительно щёлкает себя по горлу. Хотите в балет? Есть два места на сегодня. «Жизель».
- Берём!
На стол дежурной ложится плитка шоколада.
- Ах, «Красный Октябрь»! Прелесть какая! Спасибо! Внучка как обрадуется. А вы распишитесь вот здесь.
Она протягивает нам тетрадь. На обложке надпись: «Журнал посещения сотрудниками МВД культурно-массовых мероприятий».
- Мы, вообще-то не из МВД. Москва, почтовый ящик Р-6609.
- Вот так и пишите. Можете ко мне каждый день подходить. Будут билеты. На следующей неделе дежурить моя сменщица будет. Я вас ей передам. С рук на руки.
Вечером мы гуляем по огромному зданию оперного театра. Великолепные фойе, интересный театральный музей. Запах настоящего кофе. Он приводит нас в буфет. Вот это приятная неожиданность! На стойке пирамиды бутербродов с колбасой, с сыром, пирожные, выпечка.
- Похоже, Саша, мы спасены.
- Я всегда любил и балет, и оперу.
- И колбасу, и сыр.
Мы хохочем так, что на нас оглядываются.
Звонок. Спешим в зал. Пессимист сказал бы, что он наполовину пуст. Мы, советские инженеры, оптимисты. Зал полон. Наполовину. Балетоман Саша говорит:
- Балет лучше всего смотреть с середины первого ряда бельэтажа. И рисунок танца хорошо виден, и на солистов смотришь без бинокля.
- А оперу?
- С середины четвёртого ряда партера. Так называемые «директорские места». Ближе, будет глушить оркестр, дальше, не так слышны солисты.
- А вот для драмы принято считать лучшими места на втором ряду. В первый ряд пыль летит со сцены.
- И опилки, которые сыплются из народных и заслуженных.
Вот так началась наша жизнь на берегах Оби. Проверив состояние аппаратуры, переговорив со сменами и убедившись в их высокой квалификации, ждём команды с ЦУПа. А он или объявляет шести- или даже четырёхчасовую готовность, и мы, как приклеенные сидим за приёмниками, или объявляет отбой и суточную, а то и двухсуточную готовность. Кажется, проблемы на старте. Машина полетит новая, кроме очень узкого круга специалистов, об этом запуске вообще никто знать не будет. Гуляй, ребята! Мы и гуляем. Благо стоит необычная для тамошних широт тёплая и ясная погода. Гуляем и ходим по театрам. Курорт! Я скучаю по оставленной в Москве жене, Сашу пока никто не ждёт. Когда люди сравнительно долгое время оказываются вдали от дома, они вскоре знают друг о друге почти всё. Так я узнал, что Саша вырос в Тбилиси, где работал его отец. Там окончил грузинскую школу, поступил в тбилисский университет на мехмат. Потом отца перевели в Москву. Диплом Саша защитил уже в МГУ, у нас работает по распределению. Я как-то заглянул в его рабочий блокнот и увидел записи на грузинском. Восхитился. У нас в институте и здесь в Новосибирске этих записей точно никто не поймёт. Значит, можно, не пользуясь спецблокнотом, хранящимся в первом отделе, иметь всегда при себе все необходимые памятные записи.
В тот вечер в оперном театре давали «Кармен». Мы, как всегда, явившись заранее, плотно перекусили в буфете, выпили по бокалу глинтвейна и с комфортом уселись в центре четвёртого ряда партера, зная, что мало кто из новосибирцев имеет столько денег, чтобы заплатить за эти места, или столько наглости, чтобы их просто захватить. Спектакль, по обыкновению, задерживался, мы о чём-то лениво переговаривались, когда нашу нирвану прервал громкий и, как мне показалось, очень неприятный голос.
- Молодые люди! Освободите места! Быстро! Кому говорят!
Перед нами стоит дама средних лет в строгом «английском» костюме – тогдашней униформе ответственных работников среднего звена. Явно местная. За ней - пятеро женщин в строгого покроя платьях. Все – жгучие брюнетки с характерной внешностью. Сомнения нет – грузинки. Скорее всего, какая-то делегация. Делать нечего, надо уходить. Вернее, спасаться бегством. В нашем положении главное – не доводить дело до проверки документов. Отправят телегу в родной п/я – жди больших неприятностей. Поднимаемся с насиженных нами кресел, и Саша неожиданно обращается к женщине постарше, которая стоит рядом с местной номенклатурной дамой. Обращается по-грузински. Он, разумеется, раньше меня понял, откуда приехали гости. Они несколько минут разговаривают, а я с удовольствием прислушиваюсь к звучному языку, тщетно пытаясь уловить хотя бы одно знакомое мне слово. Наконец, руководительница делегации переходит на русский.
- Оставайтесь на местах, друзья. Места всем хватит. Только представьтесь, пожалуйста.
Называем себя, почтовый ящик, должности.
- Откуда вы, такие?
- Москва.
- Куёте оборонный щит родины?
- Стараемся.
Вот влип! Нельзя нам светиться, нельзя называть место работы, должность и фамилию. Вот, не дай Бог, настучит на нас эта номенклатурная дамочка, и конец карьере. Доживай век в мастерской по ремонту телевизоров. По идее, нужно было сразу уступить места и сматываться. На галёрку или вообще на улицу. Но теперь поздно. Гулять, так гулять, как сказал попугай, которого кот тащил за хвост из клетки.
Саша и его собеседница продолжают разговор, снова перейдя на грузинский. Тем временем к нам подходит буфетчица с подносом, уставленным бокалами с шампанским. Первый тост произносит местная дама, естественно, за дружбу народов великого СССР. Бокалы наполняются вновь, ответный тост провозглашает глава делегации. Буфетчики в третий раз наполняют бокалы. Сибирь! Здесь пить умеют. И тут номенклатурная дама тихо говорит мне:
- Теперь ваша очередь. Давайте про науку или чем вы там занимаетесь.
Такого алаверды я не ожидал. Но куда денешься. Я покорно поднимаю бокал и обстоятельно, как любят на Кавказе, предлагаю выпить за нашу советскую науку, не уточняя, впрочем, какую её отрасль имею в виду.
Наконец, третий звонок. Поднимается занавес. «Кармен».
Музыка Бизе, крымское шампанское и близость молоденькой соседки приводят меня в эйфорическое состояние. Другими словами, море мне теперь по колено. И никого я теперь не боюсь. И правильно делаю. Потому что, когда кончился спектакль, и мы уже стояли в великолепной колоннаде театра, номенклатурная дама подошла ко мне и тихо-тихо сказала:
- Надеюсь, что наше недоразумение останется между нами.
- Какое недоразумение?
- Ну, с местами в зале.
- Не было никакого недоразумения, тем более, конфликта. Всё очень хорошо.
- Я так и думала. Мы сейчас едем в ресторан. Гостья наша требует, чтобы вы тоже там были. И ваш парень.
Интересно. Сама приглашать не стала. А, понятно. Даме такое не положено. Прислуге можно. Теперь всё стало на свои места.
- Он не парень, а младший научный сотрудник. Простите, а она кто?
- Жена секретаря ЦК. А девочки – две дочки и их подружки. Никогда в Сибири не были. Так ваш этот, научный, он не родственник Кузнецову из ЦК?
- Сын.
Надо будет спросить у Саши, кто его папа. Но это завтра. А сейчас машины уже подъехали. Наверное, в «Обь» отправимся. Самый лучший из местных ресторанов.

А в Тбилиси я всё-таки попал. Через год. И при весьма драматических обстоятельствах. Мы тогда закончили испытания разработанной нами новой цифровой системы. Опытная линия была построена в одной из прибалтийских республик. После месяца ломовой работы, ликвидации недоделок, исправления ошибок, бесконечно повторявшихся измерений мы, наконец, вздохнули с облегчением. Госкомиссия, банкет, традиционное наказание невиновных и награждение неучаствовавших. Закрытые материалы отправили спецпочтой, ДСП я сложил в папку, добавил охапку лент самописцев, протоколов измерений и бросил на дно чемодана. Сверху легли прибалтийские лакомства: ветчина, сыр, шоколадные конфеты, бутылка кальвадоса. В Москве всё это уже дефицит, зато есть перестройка и ускорение. 1987 год. Самолёт на Москву завтра утром, можно, наконец, отоспаться.
Завтрак, кофе с коньяком «для поправки чердака» после вчерашнего банкета, традиционный тост: «чтобы число взлётов равнялось числу посадок». Час полёта, мы - дома. Дожидаюсь багажа. У меня приметный чемодан: чёрный с двойной ярко жёлтой каймой. Вот он, родимый, едет на ленте транспортёра, везёт итоги наших трудов. Подхватил. Что-то он подозрительно лёгкий. Открылся без ключа, а мой был заперт – документы везу. Открываю. Что за наваждение: несколько рубашек, бельишко, конспекты лекций по технологии производства хлопчатобумажных тканей и тому подобной тематике. В отдельной папочке документы, говорящие о том, что его хозяин – студент-заочник института лёгкой промышленности, летит в Москву на очередную экзаменационную сессию. Смотрю на ярлык: точно, «не мой чемоданчик», прямо, как в хулиганской песенке. Бросаюсь к дежурному. Около него мается какой-то парнишка. Увидел нас с чемоданом, радостно завопил. Корешком багажного ярлыка машет. Точно, его этот сундук с текстильными премудростями. Дежурный перебирает ярлыки. Весь багаж разобран. Моего чемодана не было.
- На другой борт попал,- спокойно объяснил дежурный. Мог упасть с тележки, его подняли, и на другую телегу бросили. Чухонцы. Ты иди в отдел перевозок, пиши заявление. Ярлык не забудь. Найдут, такое у нас - не в первый раз.
Комиссия ещё не уехала. Докладываю обстановку. Мне милостиво дают два дня на поиски и обещают завтра отправить челобитную в Аэрофлот, чтобы знали, что человек не стираные кальсоны ищет, а документы важные, научные. О характере работы мне лучше помалкивать.
И начались мои хождения по мукам. Каждое утро вместо своей родной лаборатории отправлялся я в аэропорт. Меня уже все там знали, а с коллегами на узле связи я успел подружиться. Сидел на телетапе, мы методично обзванивали все аэропрты Советского Союза. Прошли данные мне два дня. Не уволили, правда, но сказали, что если не найду свои бумажки, снова поеду на линию, заново всё мерить и испытывать. Наконец, на восьмой день чемодан объявился. Не где-нибудь: в самом Тбилиси. Начальник отдела перевозок уверил, что отошлёт мой секретный чемоданчик в Москву первым же рейсом. Правда, погода пока плохая, аэропорт закрыт.
Я помчался в институт, вломился к начальнику, объяснил, зная местную специфику, что лучший выход – это мне лично явиться в Тбилиси спасать наши документы. В командировке мне было, естественно, категорически отказано. Зав отделом набрал какой-то одному ему известный номер, позвонил другу в Аэрофлот. Потом сказал:
- Сейчас поедешь сначала в Аэрофлот (следовали адрес и фамилия), там возьмёшь записку в аэропорт. Тебя посадят на любое свободное место рейса на Тбилиси. Письмо это не выбрасывай, в Тбилиси тебя так же посадят на любое свободное место борта на Москву. Ну, ты человек обходительный, не мне тебя учить.
И я полетел. Сначала в Аэрофлот, потом на аэродром. Летел и приговаривал: «Сбылись мечты идиота». И был прав. В части идиота. Поочерёдно, то открывались, то закрывались то Тбилиси, то Москва. То один не принимал, то другой не выпускал. При этом домой меня не отпускали, спал я в кресле в зале ожидания, ел то, что было в тогдашнем скромном буфете. Наконец меня, небритого и полубезумного, позвали в самолёт. Он был переполнен. Для меня нашёлся откидной стульчик перед кабиной пилотов. Хорошо, хоть рейс короткий. Я нагло подслушивал обрывки разговоров экипажа, когда кто-нибудь выходил или входил в кабину. Больше всего боялся, что Тбилиси опять закроют, а наш борт посадят в Армавире или Ереване.
Когда я, наконец, открыл дверь в отдел перевозки багажа, на меня посмотрели с тем брезгливым сочувствием, с каким смотрят на калек или сумасшедших. Я проходил сразу по обеим категориям.
- А, это из-за тебя такой шум подняли? Ну, иди в багажную кладовую.
В кладовую меня не пустили. Точно, как когда-то на радиоцентр. Только что затвором не щёлкали. Хотел уже идти обратно, выяснять отношения, как багажный начальник всё же дозвонился до кладовой. Кладовщик, почему-то отворачивая лицо, внёс мой многострадальный чемодан, обвязанный шпагатом и украшенный несколькими сургучными печатями. Водрузил на стол. Достал какую-то ведомость. Сказал:
- Сначала перечисли вещи в чемодане.
- Папка с бумагами, ленты самописцев, дневник измерений.
- Так, дальше!
- Сумка с инструментами, тестер, штормовка, пакет с грязным бельём, свитер.
- Дальше!
- Окорок ветчины, две головки сыра, сало копчёное, две коробки конфет, бутылка кальвадоса.
- Кальвадос? Первый раз слышу. Снимай пломбы, открывай. Проверяй, всё ли на месте.
Дрожащими руками срываю пломбы. Кладовщик протягивает ножницы.
По комнате растекается невообразимый смрад. Протухла ветчина, испортился сыр. Прервав досмотр, кладовщик орёт:
- А ну, быстро забирай это дерьмо и выйди из комнаты.
С чемоданом в охапку вылетаю в коридор, потом на улицу. Спешно сгружаю в урну свои деликатесы. Коробки с конфетами тоже пахнут. Кладу их на асфальт. Может, полежат, проветрятся, кто-нибудь подберёт. Бумаги – в заранее припасённый пакет из крафт-бумаги. Заклеиваю, хвалю себя за предусмотрительность, хотя пакет мне давно подарили в первом отделе для культурной перевозки документов. Пакет прячется в папку. Чемодан бросать жалко. Тем более, как везти инструменты, тестер, спецуру? А кальвадос? Его не брошу даже при катастрофе. К счастью, рядом двери почтового отделения. Вхожу, представляюсь, показываю министерское удостоверение. Коллеги в беде не бросят. Вскоре я заталкиваю ужасный чемодан в крафт-мешок, заклеиваю. Его – в другой, опять заклеиваю. Теперь можно дышать носом. И можно ждать, когда будет рейс на Москву. Дождался, конечно. Иначе я бы не писал эти строчки. Но об одном жалею: в город не вышел. Господь послал в тот день Тбилиси хорошую, солнечную погоду. А я ещё вернусь в Грузию. Как гость.

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?