Чужой

Марк Птичников

Чужой

ЭДИТУС
Москва
2017

Непонятное

Вам приходилось ночевать одному в лесу?
Приходилось? Тогда вы меня поймёте. Страшно. Если, конечно, вы не прирождённый таёжник, а родились и выросли в городе. Выберете место, лучше, конечно, на опушке или, в крайнем случае, на краю понравившейся вам прогалины, натаскаете хворосту, заранее сложите костерок. Если лес хвойный или смешанный, наломаете лапника. Побольше. Какая ни какая, а всё же постель. Устроитесь поудобнее, хорошо, если вода с собой, харчишки, котелок. Можно чай заварить, поужинать. Спать. Вот спать- то как раз и не получается. Как ни кутаешься в телогрейку (бушлат, штормовку – это уж как повезёт) – сон не идёт. Прислушиваешься к лесным шорохам, к писку каких-то зверушек, ждёшь, что затрещит валежник, и кто-то огромный и злой явится, чтобы тобой поужинать. Потом всё стихает на минуту. Ещё страшнее: мерещится всякая нежить и нечисть, мертвяки не похороненные, духи леса и просто что-то страшное и непонятное. Прямо, как на выставке Гелия Коржева: помрёшь со страху. Перед тобой кострище, подбрасываешь хворост, пламя освещает небольшой пятачок. Пятачок безопасности. Его окружает круг тьмы, круг ужаса. Ждёшь, что сейчас выйдет к тебе из тьмы что-то кошмарное. Подбрасываешь ещё валежника. Круг света делается больше, но ещё больше становится и круг темноты, круг неведомого. Бесполезное это дело – так бороться со своими страхами. Многие поступают просто: вытаскивают руки из рукавов телогрейки, нахлобучивают поглубже шапку, укрываются, чем могут. Костёр догорает, его тепло не даст продрогнуть. Ты погружаешься во мрак, делаешься его частицей и засыпаешь. Хороший вариант, только доступен он далеко не каждому. Привычку надо иметь и нервы крепкие.
Вам эта байка ничего не напомнила? Правильно! Это модель познания человеком природы. Всё время узнаём что-то ранее не познанное, и чем больше узнаём, тем больше возникает новых вопросов. Не ответишь – тебе же хуже, ответишь – ответ сразу же вызовет появление новых задач. Вдобавок, никогда не знаешь, правильный ли это ответ. Заколдованный круг получается, точно как в ночном лесу. Значит, надо научиться жить в этом круге, привыкнуть к нему, приумножать знания и не бояться ничего непонятного. Не обольщайтесь: никому ещё не удавалось немедленно получить правильные ответы на все возникшие вопросы. Иногда приходится двигаться к истине очень мелкими шажками, то и дело останавливаясь. Занудство? Есть немножко. Но иначе не выходит.
Просто я с таким вот непонятным столкнулся, справился, но что это было, так до сих пор и не понял. Так же, как не могу утверждать, что правильно вёл себя. Но давайте по порядку. Разказывают двое: я и отец. Не удивляйтесь, что говорим мы с ним практически одинаково: обороты, словарный запас, даже шуточки одни и те же. Я в детстве, тяжело переболев, потерял речь. Отец научил меня русскому языку, как говорится, с чистого листа. Это на всю жизнь. Да я и не возражаю, Отец профессиональный педагог, лектор, оратор, если надо. У такого учиться – большое везение.

Илья. Сын.
1952. Зима.

Страшное было время. Сейчас уже мало осталось живых свидетелей, а то, что пишут историки, ни в коей мере не отражает обстановку, которая сложилась тогда в нашей стране. Мы победили, наверное, самого страшного врага, победили очень дорогой ценой. И хотя со дня победы прошло уже почти семь лет, людям жилось ещё очень тяжело. От остального мира мы были отгорожены капитально. Опустился пресловутый «железный занавес». За границу выезжали только дипломаты, военные в те страны, где были расквартированы наши воинские контингенты, редкие и малочисленные партийные и профсоюзные делегации, да ещё группы доказавших свою благонадёжность писателей, художников, музыкантов. В расхожем анекдоте советский человек объяснял, что на работу он ездит на трамвае, в гости ходит пешком, а за границу едет на танке. Государство стремительно двигалось к, казалось бы, прочно забытым имперским реалиям. Раздельное обучение в школах, в которых вводилась форма, повторявшая гимназическую. Наркоматы стали называться министерствами. Наркомы - министрами.
Портреты Генералиссимуса висели не только в присутственных местах, но и в каждом классе. Многие граждане даже держали их дома вместе с иконами, или вместо иконы. Роскошную парадную форму получили не только дипломаты, связисты и железнодорожники, но даже шахтёры, геологи и многие другие. Но самое страшное - вновь стала набирать обороты машина репрессий. Хозяин затеял новые чистки. Пошли аресты в армии, среди учёных. Разгромили генетику, были остановлены многие работы в других отраслях. В науке властвовали «приоритетчики» - безбашенные ребята, делавшие карьеру на доказательствах российского первенства во всех без исключения отраслях науки и техники. В лагерь можно было попасть за неосторожно рассказанный анекдот, за получасовое опоздание на работу (не говоря о прогулах), за сбор колосков на сжатом колхозном поле или выкапывание забытой в земле картошки. В Прибалтике и западной Украине шла партизанская война, Северный Кавказ обезлюдел после депортаций. Следующей жертвой этнических чисток были выбраны евреи. Уже ходили слухи о готовых бараках в Сибири и на Дальнем Востоке, а пока евреев массово выгоняли с работы, не принимали в ВУЗы, закрывали еврейские театры, газеты, журналы, расстреляли еврейский Антифашистский комитет.
Мы тогда жили на Шоссе Энтузиастов. Граница Москвы проходила в полукилометре от нашего дома. Трамвайный круг дальше начинался город «Перово»Заводы: «Прожектор», «Нефтегаз», много номерных,
Я тогда учился в шестом классе. Основной наш контингент – дети из бараков. Соколиная Гора была застроена сотнями одно- и двухэтажных бараков, без воды и канализации, весной и осенью утопающих в грязи. Население – низкоквалифицированные рабочие, приехавшие в Москву «за длинным рублём» из сожжённых войной деревень нечернозёмной европейской России. Грязь, пьянка, драки, воровство. Мальчишки из бараков люто ненавидели обитателей немногих многоэтажных домов.
Нас таких было всего несколько человек в классе. А я, вдобавок, ещё «на пятую ногу хромой». Доставалось, конечно. Даже больше, чем моим «товарищам по несчастью». В войну был в детском интернате, переболел пневмонией, ветрянкой, ещё чёрт его знает чем – получил тяжёлый порок сердца. О физкультуры был, конечно, освобождён, но от драк (а дрались у нас постоянно) никто меня не освобождал. Били беспощадно.
По нашей улице ходить было небезопасно. Хмурым февральским днём плёлся я домой из школы. Настроение преотвратное. Имел глупость долго и подробно отвечать на уроке истории, получил «пятёрку» и похвалу нашей доброй исторички, и на перемене тоже получил - по шее. За пятёрки били, причём всерьёз. Могли так отметелить, что потом несколько дней ходишь с фонарём под глазом. Вот и сегодня так, и завтра такое будет, и послезавтра. Шёл, задумался и опомнился только от вопля:
- Ребя! Еврей!
- Не тянет он на Зяму-газировщика .
- Зуб даю! Я его знаю! Он из учительского дома!
Мы действительно жили в четырёхэтажном доме МосГорОНО , который построили пленные немцы. У меня отец и мама – оба учителя.
До спасительного забора, отгораживающего наш двор от барачного посёлка Химгородок, считанные метры. Поздно!
- Бей гада, шпиона!
Вот сволочи! У половины в руках штакетины от разломанного где-то забора. Сбили шапку, выбили из рук кирзовый портфельчик. Я стараюсь прикрывать голову, получаю по шее, по рукам. В раж вошли. Спасает меня трель милицейского свистка. Правда, это не постовой. Наш комендант, Тёмкин. Шпана разбегается, а комендант, проходя мимо меня, говорит:
- Когда, наконец, вышлют вас к долбаной матери? Житья ведь нет! Каждый день...
Что «каждый день» я не слышу. Подбираю вывалянные в снегу тетрадки, учебники. Поодаль нахожу и шапку. Это моя гордость, настоящая солдатская ушанка, подарок приехавшего на побывку старшего брата Женьки, который служит в Румынии в наших оккупационных частях. Ну, гады! И когда только успели: вырвали красную эмалевую звёздочку и нассали, сволочи, в шапку. На голову её уже не наденешь. Приложил горсть грязного снега к разбитому носу, поплёлся домой. Настроение – хуже некуда.
Илья. Сын.
Гость.

На моё счастье, дома – никого. Отец с мамой на работе, сестра в университете. «Разбор полётов» откладывается на вечер. Отпираю дверь своим ключом, вхожу и застываю. Здесь кто-то есть. Чужой. Вроде, всё в порядке, следов разгрома или какого-то нарушения привычного порядка нет. А чужака чувствую. Спинным мозгом, не иначе. Что делать? Пуганые мы стали. Прошли те времена зимы сорок шестого, когда отец отстреливался трофейной мелкашкой от воров, пытавшихся влезть в школу. Да и что я, битый пацан, могу поделать? Пячусь назад в коридор. Тихо, тихо.
Поздно! Из комнаты выходит человек. Молодой парень. Симпатичный. Улыбается. Прямо, как на рекламной листовке зубного порошка. Рубашка клетчатая, штаны от тренировочного костюма.
- А, хозяин появился! Меня Матвей Ефимыч предупреждал, что придёшь часам к трём – четырём. Ты чего? Подрался, что ли? Кто тебя так? Шапка где?
- Барачники, гады, сволочи! Шапке конец, отобрали. А вы кто такой?
- Молодец, бдительный! Я к вам в гости приехал из города Снежинска. Я твой брат, то ли троюродный, то ли четвероюродный. В этих тонкостях не разбираюсь. Мой батя с твоим вместе воевали в гражданскую, с тех пор дружат. Максим я, Громов. Максим Александрович, но мы с тобой можем и без отчеств общаться. А ты, наверно, Илья, сынок Матвей Ефимыча.
Про папиного друга Сашу Громова я, конечно, слышал. До войны он работал вместе с отцом в Херсонской области в городке Калининдорфе. Весёлый был, и выпить не дурак. Пропал без вести во время нашего отступления летом сорок первого года. Вдова его жила в Горьком, переписывалась с моими родителями. Умерла недавно. А про сына его я ровным счётом ничего не знаю.
- Снежинск – это где?
- В Казахстане. На карте не ищи. Не найдёшь. И как к нам доехать, тоже объяснять не буду. Закрытый город. Ты чего? Будешь документы проверять? Предъявить?
- Не надо, Максим. Ты кем работаешь?
- Так, допрос продолжается. Ладно, гляди.
Достаёт из внутреннего кармана паспорт. Обычный, серенький. Разворачивает вложенную бумажку. Командировочное удостоверение. Учреждение п/я Б-2312. Громов Максим Александрович. Младший научный сотрудник. Прибыл... Убыл... Подпись начальника отдела кадров.
- Кем работаю – объяснять не буду, и зачем приехал – тоже. Предписание секретное, показывать нельзя. Может, потом, как нибудь, расскажу, при случае. Но вообще работа связана с медициной, и образование у меня высшее медицинское. Мама приказала накормить тебя обедом, ну, ты, наверное, и сам справишься. Заодно и меня покормишь. А потом я тебя дыней угощу.
- Это зимой – то?
- Ты же только что мою командировку смотрел. Раз п/я – значит, можем чудеса всякие делать, вроде дыни зимой. Слушай, а чего ты так дышишь? Тебе в драке не могли лёгкие отбить? Ногами не пинали? Ты не стесняйся, я хоть и без белого халата, но какой-никакой, а военный медик. Давай, рассказывай.
Вот чудеса! Говорим меньше часа, а мне уже кажется, что знаю Максима, чуть ли не сто лет. И доверить могу то, что родителям ни за что не рассказал бы.
- Понимаешь, в войну я был в детском интернате. Там ухитрился заболеть сразу и ветрянкой и воспалением лёгких.
- Пневмония односторонняя, или?
- Двусторонняя. Мою койку, рассказывают, уже в коридор вынесли, ширму поставили. Сказали: не жилец. Потом докторша наша, Нина Осиповна, подошла, посмотрела и приказала назад в палату тащить. В общем, выкарабкался. Только с тех пор, как побегу, или тяжесть какую нибудь подниму – сразу дышать нечем, иногда вообще в глазах темнеет. Драться – совсем не получается. Школьный врач сказал – ревмокардит. От физры освободил. Теперь сижу, как дурак, на скамейке весь урок. Ребята смеются.
Вот, интересно. Знакомы несколько минут, а мне кажется, что знаю этого парня давно-давно. Как брата Женьку. И могу с ним говорить обо всём без стеснения. Как это так? На минуту мне даже страшно стало, и тут же страх этот прошёл. Накрыла меня какая-то тёплая волна. Спокойно. Не боюсь гостя. Доверяю.
- Давай, Илюха, я тебя осмотрю. Я всё-таки военврач, хоть стаж у меня и не большой пока. Только сначала обед разогреем. С утра не жрамши.
Это на новой квартире просто. Газ, саратовский. Из нашего, как в газетах пишут, «второго Баку». Пока я ставил на плиту кастрюлю с супом и сковородку с котлетами, Максим достал откуда-то довольно облезлый чемодан, стал раскладывать на кровати какие-то чуднЫе приборы, коробочки, потрепанный блокнот.
- Ты кем собираешься стать, когда вырастешь?
- Лётчиком. Летать на бомбардировщике.
- Да ну? Ты, оказывается, романтик.
- Какой, на фиг, романтик. Кончу лётную школу: пилотом или штурманом. Если будет учебное бомбометание или вылёт куда ни будь с загруженным боекомплектом, направлю машину на Москву и открою бомболюки. Хорошо, если прямо над нашим проклятым Перово, но если просто над Москвой – тоже неплохо. Чтоб эти паразиты взрывались и горели к чёртовой матери! А если с атомной бомбой полечу – тогда вообще отпад полный. Будут знать, гады, сволочи!
- Да-а-а. Романтик ты, прямо скажем, чудной. Обижать не хочу, но с такими высказываниями тебе не у терапевта лечиться. Ладно, Илюха! Видно, досталось тебе сегодня. С обиды и не такое напридумываешь.
- Если бы только сегодня. Ведь, считай, каждый день какая нибудь подлянка. И не любят меня в классе. Класс здоровый, тридцать шесть человек. Половина – барачники. Это самая сволочь. Одна надежда, что их кого в ремеслуху переведут с будущего года, кто после седьмого класса на завод пойдёт работать и доучиваться в техникуме или ПТУ. С барачниками ясно, но у меня друзей совсем нет. Другая половина – ребята из семей ИТР с «Прожектора», офицеров из домой Минобороны. Есть парни из старого Перово, из тех избушек, что вдоль шоссе. Я с ними поначалу водился, а тут недавно подошёл, а их заводила, Борька Мороз, говорит: «А ну, вали отсюда! Быстро! А то морду намылим». Спрашиваю, почему. Отвечает: «Еврей потому что. Вы все, гады, торгаши и шпионы. И в армии служить не хотите. Теперь если близко подойдёшь – Демьяну скажу. Он тебя быстро на нож поставит или рожу попишет ».
- Какой ещё Демьян?
- Борькин старший брат. Блатной. Недавно по амнистии из лагеря вышел.
- Что, неужели другой компании нет?
- Нет. Никто меня не любит. И я всех не люблю.
- А чего любишь?
- Читать люблю. Карты в атласе разглядывать. С котом нашим дружу, Пухом. И ещё с собакой дворовой, Найдой.
- Что, любишь зверей?
- Люблю. Особенно тёплых, мохнатых. Птиц тоже люблю. Кормушку сделал. Всю зиму снегири, синички, свиристели прилетают. Воробьи, конечно.
- А ещё кого?
- На чердаке летучие мыши живут. Спят вниз головой. Только я туда редко поднимаюсь.
- Чего так?
- Высоты боюсь. Даже из комнаты, если выше второго этажа, стараюсь в окно не выглядывать. Мой класс на четвёртом этаже. В прошлом году мальчишки меня высадили в окно, и окно закрыли. Это, чтобы я по карнизу добрался до соседнего окна, оно открытое было. Я вцепился в подоконник, и стою. Как деревянный. Тут перемена кончилась, входит наш математик, Пётр Петрович. Он открыл окно, меня за куртку сгрёб, стал в класс втаскивать. А я не могу руки разжать и за раму ухватиться. И Пётр Петрович мне помочь не может, у него вместо одной руки протез. Он меня кое-как одной рукой втащил. Сам на стул повалился, сидит. Приступ сердечный. Я рядом на полу – ноги не держат. Наша урла ржёт и кривляется. Пётр Петрович сказал только:
- Дурачки. Злобные. Несчастные.
И молчит, на стол навалился грудью и молчит. Я испугался, подумал – умер. Наш староста, Мишка Коробов, встал, побежал в учительскую. Завуч пришла, Софья Васильна, потом медсестра школьная. Нас из класса выгнали, отпустили по домам. Петра Петровича «скорая» увезла. Нам сказали: сердечный приступ. Вернулся он в школу только через месяц. А нас потом по одному вызывали к директору в кабинет, допрашивали. Только бестолку. Своей шпаны ребята боятся больше директора, больше милиции.
- И ты молчал?
- Молчал. Меня и так в тот день прямо на школьном дворе отметелили. Сказали: «пикнешь – убьём».
- Что, неужели могли?
- Чёрт их знает. Думаю всё же – могли. Пихнут под поезд на переезде, или блатным закажут. В бараках свои законы.
- А этот Мишка ваш?
- Его не тронут. Боятся. Его отец в МГБ служит, на площади Дзержинского. Мишка старается в наши разборки не вмешиваться. Парень крепкий, занимается лёгкой атлетикой, лыжами. Учится хорошо. Говорит: после школы отслужу в армии и пойду служить в органы.
- Да, интересно вы живёте. Знаешь, думаю, поправимы все твои проблемы. Только сначала поесть надо.
- Проблемы – это что?
- Заморочки. Понятно теперь?
Сам быстро хлеб нарезал, взял «разводящего », разлил щи по тарелкам. Аккуратный, на клёнке ни капли, ни крошки. Я на его руки засмотрелся. Судя по всему – здоровый очень. Ест тоже очень аккуратно. Похваливает.
- Давно домашнего не пробовал. Вкусно! А у нас говорят, что Москва на голодном пайке сидит.
- Сидит. Мама чуть не полдня в очереди стояла за мясом. Такой обед у нас не каждый день.
После обеда Максим не торопился меня осматривать. Сказал, пусть еда в животе утрясётся. Книжки наши смотрел, восхищался.
- Как это вы их уберегли? Ну, ладно, приступим. Давай, снимай рубашку. Я врач, меня можешь не стесняться.
Смотрел долго. Слушал обычной докторской трубкой, заставлял дышать, не дышать, приседать, поднимать свой тяжёлый чемодан. Прощупывал, простукивал. Водил по телу странным маленьким прибором со светящимися цифрами в окошке, надувал надетую на руки и ноги манжету с привязанным циферблатом. Потом долго листал небольшую книжку, делал заметки в своей потрёпанной тетради. Дал проглотить пару каких-то таблеток и снова осматривал. Давил на ногти, прикладывал к губам стекляшку. Приседать заставлял до упада, пальцем тыкать в кончик носа, чертил булавкой на спине и груди всякие фигуры, а я отгадывал, какие. Наконец, говорит:
- У тебя, Илюха, порок сердца. Приобретённый. Наверное, как ты и рассказал – после пневмонии. Сейчас у вас что с ним делать толком не знают. Микстурки всякие и валерьянка только немного облегчают самочувствие, а лечить не лечат. Но дела твои совсем неплохие. Лёгкие у тебя в порядке, желудок тоже и прочие печёнки-селезёнки. Кровеносные сосуды хорошие. Дальше, даже если тебя совсем не лечить, порок твой спрячется сам по себе. Как у нас говорят, перейдёт в компенсированную форму. Работать сможешь, даже в армии служить. Не в десантуре, конечно, и не в танковых войсках, но нестроевым возьмут, например, в медицину, или в связь, в ПВО.
- Как, совсем пройдёт? И когда?
- Нет, останется, конечно. Но скрытно останется, незаметно для окружающих. Все твои одышки и прочая пакость пройдут годам к шестнадцати, так, что обычный медосмотр твой порок не сможет распознать. Форму восемьдесят шестую, чтобы в институт поступить, получишь без звука.
- Что, вот так однажды проснусь – и здоровый? И на всю жизнь?
- Ну, знаешь, так не бывает. Поработать придётся. Первым делом – окрепнуть физически. Мышечный тонус у тебя низковат, но это дело легко поправимое. Зарядку делай каждый день, я продиктую упражнения, ты запишешь. Гантели купи, сначала полкило, потом семьсот пятьдесят грамм, потом кило, потом полтора. Обтирания холодные каждый день. Зимой лыжи, летом пробежка.
- Задыхаться буду. Даром, что-ли меня от физры освободили?
- На первых порах будет тяжело, потом всё легче и легче. И запомни, сила и здоровье – это штука важная, но нужна она не для того, чтобы дурака валять. Здоровье – то же оружие. Понял? Древние правильно говорили: «Мен сана ин корпоре сана».
- Не понял.
- Это по латыни: «В здоровом теле – здоровый дух». А насчёт того, на всю жизнь, или не на всю – это от тебя зависит. Будешь хорошую форму держать, даже годам к семидесяти останешься крепким стариканом, не будешь – лет с шестидесяти лечиться придётся. Капельками да таблетками. И толку чуть. Если, конечно, к этому времени не придумают, как с этой хворобой справиться.
- Как?
- Фантастику читай, там сердечникам вроде тебя или чужое сердце пересаживают, или насос ставят с питанием от батареек. Чёрт его знает, что ещё придумают. Наука на месте не стоит.
- А пока гантелей нет, что делать?
- День начинай с зарядки. Но главное - избавляйся от комплексов. Вижу, что ты опять не понял. Избавляйся от страха. В первую очередь – шпаны своей не бойся. Учись сдачи давать. Морду начистить в ответ на любое издевательство. Плохому учить не буду, но публика эта должна рано или поздно усвоить, что тебя доставать – смертельный номер. Не убивай, конечно, но когда одному на выбор хороших трендюлей навешаешь, тогда другие станут тебя стороной обходить. Поступай для начала в секцию бокса. Самбо пока у нас только в армии и в госбезопасности, но книжку по дзюдо достать можно. Будешь сам с собой тренироваться. Хорошо, если спарринг-партнёра найдёшь.
- Самбо это что? И дзюдо? И спарринг этот?
- Самбо – самозащита без оружия. Приёмы: как голыми руками врага с ног сбить, обезвредить, оружие отобрать, если надо, то и морду набить. Систему эту разработал ещё до войны наш знаменитый тренер Харлампиев. Дзюдо – японская борьба. Похожа на наше самбо, но техника немного иная, приёмы другие. Серьёзная штука, жестокая. Спарринг-партнёр – друг, с которым вместе можешь заниматься, будете приёмы друг на друге отрабатывать. Вообще, приёмы всякие знать, конечно, вещь хорошая, но это не главное.
- Что главное?
- Страхи свои победить. Перестать высоты бояться, уметь за себя постоять, и ещё немаловажно: избавиться от боязни ударить противника в любое уязвимое место или отработанным приёмом с ног сбить, руку вывернуть. Это называется психологический барьер преодолеть. Уважай себя, не считай слабее других, и тебя, в конце концов, начнут уважать окружающие. Ты кроме высоты, ещё чего нибудь боишься?
Уставился на меня, как рентгеном просвечивает. Помялся я, помялся, выдавил:
- Темноты боюсь. Ещё воды боюсь, плавать не умею.
- Это фобии простые, давно изученные. Чего смотришь? А, понял. Фобия – это страх, но страх не по делу, а просто, когда нервишки шалят. Мы эти твои фобии постараемся извести.
- Как? Приборы какие нибудь хитрые?
- Не усложняй. Воздействие такое, вроде гипноза. Про гипноз слышал, конечно? Это быстро, не больно. Усажу тебя поудобнее, уснёшь. Проснёшься, как новенький.
- Ты что, умеешь?
- Я же, как ни как, медик, военврач. Нас много чему учат. Только сначала надо разрешение получить у папы и мамы. Ты ведь несовершеннолетний ещё.
Пока мы так разговаривали, он хозяйство своё назад в чемодан прятал. Я прямо засмотрелся, как он это делал: очень быстро и очень аккуратно. И ещё: одежды, белья немного, но я углядел сапоги хромовые офицерские, галифе и гимнастёрку. Только погонов не видать, так и не узнал, в каком он звании. Только рот открыл, спросить, как пришла мама из своей школы.
- Так вот вы какой! Муж предупреждал, что приедете сегодня. Вас Илюша обедом покормил? Я родителей ваших хорошо знала, а вас не помню.
- Конечно. Вы из Херсонщины уехали в двадцать девятом, а я в тридцатом родился. Не успели познакомиться.
Смеются, как старые знакомые. Чудной какой-то наш гость. Как он умеет сразу к себе расположить! Я-то не в счёт, но мама наша – серьёзная, строгая, недоверчивая – с ним сразу, как со старым приятелем разговаривает.

Отец.
Знакомство.

Тем временем батя подошёл. Жмёт руку и говорит:
- Максим? Ты так на своего отца в молодости похож, не надо и документов спрашивать. Ладно, сейчас я себя в порядок приведу, сядем за стол, поговорим.
Мама собрала ужин, отец поставил на стол бутылку своего любимого портвейна 777 , разлил по стаканчикам, даже мне на донышко капнул.
- Ну, за встречу!
Максим пригубил свой стакан, поставил на стол.
- Не нравится?
- Я не пью, Матвей Ефимович.
- Что так?
- Работа. С сильнодействующими веществами, с вакцинами. Опасно. И в Москве я в командировке. Матвей Ефимович? Вы меня не приютите дня на три – четыре? Очень не хочется в гарнизонном общежитии устраиваться. В комнате двенадцать коек, шум, гам, свет жгут среди ночи, да ещё пьют по-чёрному.
Не отдохнёшь, не выспишься, а мне с утра в свой пе-я , и до вечера.
- О чём речь! Конечно! Будем рады. Только вот куда тебя спать пристроить? Разве что есть у нас оригинальное спальное место. Когда племянник Зяма приезжает на побывку или в командировку, всегда на нём спит. Вставай, покажу.
Подошёл к двери в прихожую. Рядом с ней ещё дверца, поуже. Открывает, и прямо к нему на руки падает широкая гладильная доска, аккуратно обтянутая байкой.
- Дом наш пленные немцы строили по своему проекту. Настоящий «Бау хаус». Знаешь, что это такое?
- Слыхал. Жильё для рабочих, немецкое. А советский офицер привык спать где угодно, и на чём угодно.
- И с кем угодно!
- Матвей! Прекрати! Что за шутки?
Это мама, конечно.
- Ладно, ладно. Не сердись. Так как?
- Очень хорошо! Такой комфорт! Спасибо! Я вас не стесню.
За ужином Максим рассказывает:
- Отец в июле сорок первого ушёл добровольцем. Был политруком роты, попал в окружение под Киевом. Больше мы о нём ничего не знаем. Точно, погиб. Немцы политработников расстреливали безжалостно. Я пытался разыскать, ответ один: пропал без вести. Поэтому маме не пенсии, ни льгот, как вдове офицера и политработника, не полагалось. Мама со мной – мальцом успела бежать из Калининдорфа за день до прихода немцев. Ну, вы помните, мама – медсестра, операционная. Документы в порядке. Взяли сначала во фронтовой госпиталь, потом в санпоезде служила, потом в большом госпитале в Горьком. Меня санитаром взяли. Кое-как в сорок четвёртом сдал на аттестат зрелости, сразу подал заявление на фронт. А меня, даже не спросив, чего я хочу, отправили в Москву на ускоренный курс мединститута. У меня к тому времени уже был стаж – три года санитаром в госпитале. Следом за мамой: эвакогоспиталь, санпоезд, большой стационар. Всякого насмотрелся. Правда, и опыт приобрёл бесценный. В сорок восьмом защитил диплом и уехал по распределению в Снежинск. Не спрашивайте только – где это. Далеко. Правда, работа там очень интересная и карьерный рост быстрый. Три года за два. Я военврач, под погонами. Но в таких командировках, как эта, хожу в штатском. А вот если невесту здесь найду, то мою будущую жену будут просвечивать наши режимщики аж до седьмого колена. Ещё неизвестно, дадут «добро», или нет.
Мама оживилась.
- А если нет?
- На нет и суда нет. Есть Особое совещание.
- Жаргон у тебя такой специфический. Это откуда?
- А у нас всякая публика работает. От них иногда такого наслушаешься.
- С твоей мамой мы переписывались. Она о своих делах скупо писала, а о тебе вообще почти ничего. «Служит», и всё. Собиралась к нам в гости приехать, а потом уже от тебя получили письмо, узнали о несчастье.
- Я всё хотел маму забрать к себе, в Снежинск. Написал рапорт, пустил по инстанциям. Режимщики наши тянули почему-то, хотя у мамы анкета чистей чистого. Разве только, что муж в сорок первом без вести пропал. Пока что, она всё чаще стала прихварывать. Простуды без конца, головные боли, суставные. Потом с некоторых пор стала жаловаться на боли в спине, и другие симптомы были. Смотрели её врачи в Горьком в больнице, где мама работала. Больница известная, хорошая, но проглядели. Вовремя распознать не смогли, лечили от остеохондроза. А у неё невролемнома - опухоль спинного мозга. Когда совсем плохо стало, я в командировке был, договорился со своим начальством, полетел к маме. Успел, она ещё в сознании была. Опухоль неоперабельная, боли страшные. Последние дни – на наркотиках. Меня ещё как-то узнавала, держала за руку, не отпускала. Я две ночи не спал, сидел рядом, потом заснул рядом с койкой, на полу сидя. Проснулся через час, а она уже не дышит, пульса нет. Реаниматоры даже делать ничего не стали, сказали – бесполезно. Похоронили её на воинском кладбище, я с письмом главврача пошёл в горвоенкомат, там дали разрешение. Кладбище «Марьина роща», там воинские захоронения огромные, несколько тысяч. Это наши солдаты и офицеры, которые умерли в госпиталях города Горького. И мама рядом с солдатами, которых лечила.
Максим достал фото: строгое надгробие недалеко от склонившего голову бронзового солдата. Отец наполнил стаканы.
- Помянем!
Выпили, не чокаясь. Максим в этот раз не отказался.

Илья. Сын.
Новая жизнь.

Следующий день был для меня самым лучшим. Воскресенье. Мне не надо тащиться в ненавистную школу, родители и сестра дома. И весь день мой. Мы уже заканчивали завтрак, как в дверь постучали.
- Кого в такую рань черти принесли? Не иначе, милиция, - сказал отец и пошёл открывать. Точно. На пороге стоит наш участковый уполномоченный, Александр Демьянович Синицын, попросту - дядя Саша-милиционер. Хороший мужик, незлой. Фронтовик. Образование у него – семь классов сельской школы, поэтому он уже много лет всё ходит в младших лейтенантах.
- Здравствуйте, товарищи жильцы! Чай да сахар!
- Здравствуй, Алексан Демьяныч! Скидывай шинель, садись, попей с нами чаю. Поговорим. Случилось чего? Ты ведь зря не приходишь.
Лейтенант, не чинясь, вешает в прихожей свою чёрную шинель, пристраивает рядом ремень с кобурой, планшет. Мама наливает ему чай в большую фарфоровую кружку, пододвигает сахарницу, вазочку с сухарями. Дядя Саша сразу углядел на столе вазочку с вяленой дыней. Подцепил немалый кусочек.
- Хороша дынька! Мёд! Сразу видно – гость ваш из тёплых краёв приехал.
- Так, да не совсем, товарищ лейтенант. Дыньку по дороге купил. Торговали на перроне. Я издалека приехал. Командировка. На несколько дней решил у дальней родни остановиться. Соскучился по семейной жизни. Там, откуда приехал, я в общежитии живу. Порядки знаю, хотел зарегистрироваться, как положено, да вы меня опередили.
- Если на неделю, то достаточно у меня отметиться, если больше – будем временную прописку оформлять.
- Неделя.
- Тогда просто запишу в блокнот.
Участковый приносит из прихожей свой видавший виды планшет, раскрывает.
- Вот здесь. Цель командировки, время, свой адрес постоянного проживания, паспортные данные, место работы, должность. Действуй!
Максим достаёт свои документы. Дядя Саша сразу переходит «на вы».
- Товарищ старший лейтенант! Адрес нужен обязательно.
- Я в закрытом городе работаю, там и живу. Адрес называть запрещено. Куда направлен – должен являться в штатском. Но форма при мне. На всякий случай. И для комендатуры. Так что только пе-я отметим. Откуда, куда. Все сведения обо мне конфиденциальные, разглашению не подлежат. Об ответственности вам объяснять не надо. Службу знаете.
Участковый долго читает командировочное удостоверение, предписание, военный билет. Встаёт.
- Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?
- Да ты бы хоть чаёк допил, лейтенант. Остынет ведь.
Максим неожиданно оттягивает нижнее веко дяди Саши, смотрит ему в глаза.
- Вера Григорьевна! Где мне можно осмотреть товарища?
- Да хоть прямо здесь. Мы отвернёмся, или на кухню уйдём.
- Ну, я пациента догола раздевать не собираюсь. Достаточно китель расстегнуть!
Милиционер молча подчиняется. Максим долго прощупывает ему правый бок, потом заставляет высунуть язык.
- Да, печень-то у тебя болит. Бывают приступы?
- Бывают. Так иногда скрутит – мочи нет. Вот здесь, справа.
- Сам виноват. Значит так: Водку, портвейны всякие не пей ни под каким видом. Это яд для тебя. Красное вино хорошее можно, но немного совсем. Жирное мясо не ешь, сало, шпик. На рыбу налегай. Чай пей помногу. Для тебя чай – лекарство. Летом – арбузы, виноград. И покажись хорошему врачу. В свою медсанчасть, верно, не хочешь?
- Так точно! Боюсь, комиссуют.
- Вот поэтому я и говорю: найди хорошего врача, чтобы он смотрел тебя хотя бы раз в месяц, рецепты выписывал. Лекарства есть хорошие: алохол, холензим. Поглотаешь таблеток, посидишь на диете, глядишь, и до пенсии дослужишься. Я по службе права не имею в командировках лечебной практикой заниматься, так что только посоветовать могу. Главное, не бойся. Холецистит твой в начальной стадии. Как говорится, ещё не вечер. Спокойно можешь вылечиться, если, конечно, водяру жрать не будешь.
- Непьющий я!
- Я тоже. Хоть и говорят про военных врачей, что у них даже на погонах хитрая змея вино сосёт из большой рюмки.
Оба смеются. У нашего Максима ещё один друг появился. Талант у человека, не иначе.
- Ладно, пойду. Ваш комендант Тёмкин опять целую пачку заявлений настрочил. Надо разобраться.
- Чудно. Дом учительский, народ, вроде, тихий, непьющий.
- Ну, не скажи. И пьют, и скандалят. Народный судья с этого этажа, как выпьет лишнего, так за женой гоняется, убить грозится. А в соседа своего гантелю зафинтилил, килограммовую.
- Попал?
- Нет, стекло разбил в колидоре. Денег на новое не даёт. Соседа посадить грозится, а меня из органов выгнать. Этот может. Вот, пойду сейчас, поговорю по-хорошему.
- Весело живёте.
- Не говори. Ещё вот с комендантскими заявлениями разбираться: у кого раст..., растленная музыка заграничная играет, кто по ночам вражьи голоса слушает, какие подростки незарегистрированные приёмники на дому мастерят.
- А с этим как?
- По-разному. С кем поговорю по-хорошему, кого и припугнуть придётся. Бумажки эти, долбанные, не порвёшь, и в сортире на гвоздик не повесишь. Тёмка, сволочь, точно пишет их в двух экзем..., ну, ты понимаешь. И куда вторые идут – не знаю. Догадываюсь, конечно, куда. Поэтому докладываю, что провёл беседу, предупредил, ну, и всё такое. Как полагается.
Максим прожил у нас ровно неделю. Как и обещал дяде Саше-участковому. Вставал рано, делал со мной зарядку, загонял под холодный душ. Завтракали вместе, и я каждый раз удивлялся, как мало он ест. Смеялся: «В Снежинске отъемся». Вместе выходили из дома, ждали на остановке трамвай. Было время поговорить.
С работы Максим возвращался поздно, иногда вообще за полночь. Тихо проскальзывал в комнату, где его ждала заранее выдвинутая мамой лежанка, переделанная из немецкой гладильной доски. На столе на кухне оставлял несколько консервных банок или аккуратно завёрнутые в пергамент куски масла, сыра, ветчины, упаковки чая или молотого кофе. Маме неизменно пояснял: «Офицерский сухой паёк. Категория А». Иногда добавлялась бутылка хорошего сладкого вина, армянского «Айгешат» или грузинского «Салхино», плитка «Красного Октября».
Каждый день я ждал, когда выпадёт мне время поговорить с Максимом. Темы бывали любыми, но о себе он почти ничего не рассказывал. В основном расспрашивал о нашей жизни, о школе, о прочитанных книгах. Главное, что после этих разговоров оставалось неизвестно откуда взявшееся спокойствие, уверенность в себе. Прятался ставший привычным страх.
Оказалось, что рано я радовался. В тот день на уроке литературы проходили «Тараса Бульбу». Наша русичка прочла большой отрывок не по хрестоматии, а раскрыла томик академического собрания сочинений Гоголя. Читала без купюр. На перемене меня обступили несколько ребят и завопили:
- Жид! Бей жида! Топи его в Днепре!
Ближайший тут же получил по роже. Страх-то у меня прошёл, но силёнок для хорошей драки явно не хватало. Домой в тот день я явился не только с побитой мордой, но и с вызовом родителей к директору. На следующее утро Максим пошёл со мной в школу. Парни толпились на спортплощадке, сейчас будет утреннее построение, подъём флага, потом все разойдутся по классам. Максим подошёл поближе, спросил сквозь зубы:
- Где твой класс? С кем вчера дрался? С этими? Ладно. Теперь отойди подальше.
Что он сказал нашей шпане, не знаю. Но когда я подошёл к шеренге, парни молча расступились, я встал в строй. В тот день драки не было. И следующий день, а это была суббота, в школе прошёл без приключений.

Илья. Сын.
Подарки.

Когда я вернулся домой, родители и сестра ещё не пришли, Максим, в форме старшего лейтенанта медслужбы, укладывал в чемодан свои небогатые пожитки.
- Всё, кончилась моя командировка. Спасибо за гостеприимство. Когда опять пошлют в Москву, постараюсь снова у вас остановиться, если, конечно, пустите.
На столе, прикрытые газетой, лежали какие-то непонятные вещи.
- Вот, держи. Это шокер. Пользуйся только в крайнем случае. И главное, никому не показывай, никому, тем более, не передавай. Секретная штука.
Секретная штука представляла собой алюминиевый цилиндрик. Сбоку чёрная кнопка. Нажал. Откинулась крышка, выдвинулись два недлинных упругих прутика, покрытых чем-то чёрным. На конце каждого – гвоздиком торчит острие. Кнопка на боку замерцала красным. Нажал. Между гвоздиками проскочила искра.
- Это электрошокер. Разрядник. Напряжение приличное, но ток маленький. Убить – не убьёт, но трахнет так, что мало не покажется. Видишь, вот кольцо вокруг корпуса. Регулятор напряжения. Повернёшь налево до упора – разряд слабенький. Так, разве что на маленькую собачку. Среднее положение – на взрослого крепкого человека. Ещё вправо повернёшь – можешь хоть на медведя пойти. Но ты аккуратней с этой штукой. Пока у вас никто не знает, что это такое, и знать не должен. Рано ещё. Ещё хуже, если шпана отберёт, и попадёт шокер в преступные руки. Во-первых – неэтично, во-вторых – меня тогда в рядовые разжалуют и отправят на урановые рудники. Понял? Пользуйся только в самом крайнем случае. Заряда конденсатора хватает на 4 – 5 ударов. Потом надо ставить прибор на зарядку.
Максим отвинтил заднюю заглушку. Наружу вывалился туго свёрнутый гибкий провод с обычной вилкой для включения в домашнюю электророзетку.
- Вот, подключишься, лампочка рядом со шнуром загорится красным. Держи на зарядке, пока красный цвет не сменится на зелёный. Тогда отключайся, прячь шнур, прибор к бою готов. А вот штука посерьёзнее.
Максим вынул из под газеты прямоугольную чёрную коробочку размером, примерно, как бумажник, или большая записная книжка, только толще. Сдвинул незаметную створку. Под ней ниша. В нише две кнопки и две ручки, как в радиоприёмнике, только гораздо меньше.
- Это излучатель инфразвука. Не знаешь такого слова? Это излучение, колебания воздуха, такие же, как те, которые мы слышим ушами. Только инфразвук не слышен, зато он страх вызывает ужасный. Бегут от него и люди и звери. С кнопками ясно: зелёная – включаем, красная – выключаем. Левый регулятор – частота инфразвука. Правый – уровень. Что, не понимаешь? Уровень – это величина. Вправо повернёшь – сильный инфразвук. Влево – слабый. Так как чаще всего приходится пугать всякую шпану, я заранее ставлю все регуляторы в среднее положение. Шпане хватит с избытком.
Он пощёлкал регуляторами, закрыл крышку, протянул мне коробку.
- Ты на вид не смотри. Это оружие. При максимуме воздействия – смертельное. Секретное оружие. Ещё раз предупреждаю: пользоваться только в крайних случаях, так, чтобы никто не видел, и не догадывался, что это такое. Засветишься – всем будет плохо: и тебе, и мне, и маме с папой, и сестричке Ленке. Найди место, где можно его надёжно спрятать. С собой бери, я повторяю, только когда тебе и твоим родным большая опасность будет грозить.
Помолчал немного, и совсем другим тоном:
- Чего это я тебе всякие лихие игрушки показываю? Вот, держи! Хорошие книги.
Первая книга толстая, солидная. На тёмно синей обложке серебром оттиснут старинный парусник.
Леонард Аусвейт

Как открывали земной шар

Издательство детской литературы ЦК ВЛКСМ
1939

Открыл. Сразу бросилась в глаза аннотация.

История путешествий, рассказ о том, как человечество исследовало нашу планету, представляет для советских детей огромный интерес. Недаром А. М. Горький в своей записке о тех книгах, которые, по его мнению, нужны детям, упомянул «исторический очерк главнейших пу¬тешествий, их цели и достижения». Перевод книги Леонарда Аусвейта является первым опытом издания подобной истории.
Вторая книжка казалась совсем неказистой. Потрёпанная, переплёт из серого картона уже рассыпается, подклеен кое как. И автор незнакомый, какой-то В. Каверин. «Два капитана». Первый раз вижу. Но Максим не отстаёт:
- Каверин, пожалуй, ещё интереснее. Наша жизнь. Какая есть, и что надо делать, чтобы в ней всегда человеком оставаться. Читай, друг. Читай, запоминай, вспоминай в трудную минуту. Хорошая, правильная книга может и опорой стать в трудную минуту, и советчиком. Вот я с фронтовиками работаю. В одной лаборатории сидим, в одной столовой обедаем. Они частенько войну вспоминают, учат нас, молодых. У меня друг, который и фронт прошёл, и плен, и лагеря, кроме нашей науки очень поэзией увлекается. Я от него часто вот это слышу: старые, ещё из девятнадцатого века пришедшие, стишки. Любимые. Он говорил – помощь и поддержка.
В путь, друзья,
Еще не поздно новый мир искать.
Садитесь и отталкивайтесь смело
От волн бушующих; цель - на закат
И далее, туда, где тонут звёзды
На западе, покуда не умрём.
Быть может, нас течения утопят;
Быть может, доплывём до Островов
Счастливых, где вновь встретим рай земной.
Уходит многое, но многое пребудет;
Хоть нет у нас той силы, что играла
В былые дни, и небом и землею,
Собой остались мы; сердца героев
Изношены годами и судьбой,
Но воля непреклонно нас зовет
Бороться и искать, найти и не сдаваться.

Достал свою самописку трофейную, написал пониже названия «Как открывали земной шар»:
Другу Илье от Максима.
Бороться и искать!
Найти, и не сдаваться!

На книге Каверина такая же надпись, только ещё добавлено что-то своё. Потом Максим, не глядя на свои «Командирские», сказал:
- Ладно, пора. Ты меня не провожай.
Пора, мой друг, пора.
Покоя сердце просит.
Помолчал минуту.
- Ты молодец. Всё у тебя будет хорошо. Тренируйся, характер закаливай. Остальное придёт. Не дурак, ведь. Поймёшь. Вас большие перемены ждут.
Подхватил свой битый чемоданишко, и дверь за ним закрылась. Плавно и совершенно бесшумно. Как это у него получается? Здоровый парень, а ходит тихо, как кот. Никогда на часы не смотрит, но всегда знает точное время. Дверями никогда не хлопает. Глянул я в окно. Стоит на тротуаре. Чемодан в руках держит, в грязь не ставит. Аккуратный. Минуты не прошло, как появилась видавшая виды «Победа», мастерски тормознула, Максим шага лишнего не сделал, распахнулась задняя дверца, он сел. Рванула машина с места. Всё!
Я так и не понял, что должен понимать, и какие перемены он имел в виду. Максим, наверное, думал, что, вооружив меня, он избавит меня от страха, а он к моим старым страхам добавил новый: вдруг я потеряю оружие, или отберут его, украдут, наконец. Жулья в Москве – пруд пруди. Или родители найдут, начнут допытываться: что такое, и где достал. Думал, думал – додумался. В комнате стоял старый облезлый письменный стол. Довоенный ещё. Двухтумбовый. Правая тумба – моя. Инструменты, радиодетали. Увлекался одно время всякой электро- и радиотехникой, даже ходил в кружок технического творчества школьников. Потом надоело. Бросил. Но ящики, набитые радиодеталями, проводами, недоделанными приёмниками, мигалками для новогодней ёлки и тому подобной дребеденью, так и валялись вместе с паяльниками, банками с канифолью, прутиками припоя, крепежом, инструментами. Сунул в нижний ящик страшные подарки, закопал поглубже в гору хлама. Фиг кто теперь их найдёт. Благо, ободрать их слегка и измазать – дело нехитрое.
А если с собой захочу взять? Тоже решаемо. Нашёл в этом своём хламе бутафорскую портупею с кобурой, осталась после школьной постановки «Октябрь», в которой играл красногвардейца с Путиловского завода. Буду штуки эти ужасные носить тогда при себе, на пузе под рубашкой. Никто не отберёт. Это лучше, чем под матрасом прятать. А домашние увидят – скажу, что играю опять в самодеятельности. Придумаю, кого изображаю.
Спрятал надёжно, вроде можно успокоиться. Вернулся к столу, стал подарки разглядывать. Начал с Аусвейта. Раскрыл и провалился. Вот это книжка! Вся история географических открытий, начиная с древности и кончая нашим временем. Особенно наши дни: великие лётчики, великие полярники. Оказывается не только наши летали на рекордные расстояния, поднимались в небо на стратостатах, дрейфовали в полярных льдах и шли пешком к полюсу.
Вторая книга гораздо скромнее. Простой картонный переплёт, никаких тиснений. Не удивительно. В войну издана. 1944 год. Детгиз. И та же надпись, что и на книге Аусвейта, только не написанная от руки, а напечатанная на первой странице.
Бороться и искать! Найти, и не сдаваться!
Зато дальше рукой Максима написано:
Никого не бойся! Ничего не бойся!
Мы победим! Наше дело правое.
Полистал, просмотрел бегло, и уже оторваться не мог. Книга про парнишку - детдомовца. Ему, как и мне, доставалось. Но стал, в конце концов, военным лётчиком. Летал на Севере. Как и я в мечтах. Ну, Максим! Угадал ведь! В самую точку попал! И я тебя не подведу, старший брат!
Всё, вроде, хорошо. Но что-то продолжало меня беспокоить. Но что? Вдруг понял: Максим всё время говорил «вы», «вам», а не «мы» или «нам». Чудной какой-то. И надпись дарственная, девиз – перевод с английского. Наших никого не нашёл? Не шпион же он? Шпионы совсем другие, в любой книжке прочитаешь, какие. Видно же, что свой, советский офицер. Ладно, разберёмся.

Вечером, когда все пришли с работы, мама спросила:
- Где Максим?
- Уехал днём. За ним «Победу» прислали.
- Хороший парень, Прямо ходячее обаяние. Но вот уехал, и сразу как-то легче стало. Непонятно, почему, но легче.
Ленка тут же выдала:
- А мне жалко, что так ушёл, не попрощавшись. И адреса не оставил.
Отец только засмеялся:
- Замуж тебе пора. Вот и хорошо, что уехал вовремя. А то увёз бы тебя в свой Снежинск.
- Дураки вы все. И шутки у вас глупые.
И Ленка демонстративно уткнулась в очередной затрёпанный томик, принесённый из университетской библиотеки.
Отец полистал обе подаренные книги, вспомнил, что Аусвейт был раньше в школьной библиотеке. Зачитали. Сейчас, разумеется, не переиздадут, хотя письма Главлита об изъятии не было.
- Ты ей особенно не размахивай, читать никому не давай. Сейчас такие времена, что никогда не знаешь, из-за чего можешь влипнуть в большие неприятности. Зато Каверин – классика, рекомендован для каждой школьной библиотеки. Сталинскую премию получил. Хорошая книга.

Илья. Сын.
Воскресенье.

Можно поспать лишний часик, потом спокойно завтракать, не боясь опоздать на службу или в школу. Не тут-то было. В коридоре топот, крики. Судья и его жена опять выясняют отношения. Даже через обитую войлоком и дерматином дверь слышен многоэтажный мат и отчаянный женский вопль:
- Помогите! Он меня убьёт!
Отец не выдерживает, таща на себе повисшую маму, открывает дверь. Впускает в прихожую растерзанную женщину, потом с трудом захлопывает створку. Успел. Засов у нас основательный, немецкая работа сделана на совесть. Дверь трясётся от ударов, но её, наверное, и тараном не разобьёшь, а тротила у судьи нет. Но всё равно страшно. Озверел мужик. Мама и Ленка уводят соседку в ванную, потом Ленка тащит туда аптечку.
Внезапно грохот и вопли стихают. Кто-то деликатно стучит в дверь и кричит:
- Матвей Ефимович! Можно вас на минутку? Это я, Тёмкин!
Выскочившая из ванной мама просит:
- Мотя! Не открывай!
Но отец уже сдвинул засов. За дверью стоит наш комендант с резиновой трофейной палкой в руке. Рядом прислонился к притолоке судья. За голову держится.
- Вот, полюбуйтесь! Третьего дня приказом по министерству юстиции гражданин Быков был лишён звания судьи и отчислен в резерв до особого распоряжения.
- Да, в нашем законе о выборах такая процедура предусмотрена и получила название «императивного мандата». Используется в исключительных случаях.
- Приятно говорить с интеллигентным человеком. Всё сразу ясно и понятно. Сидел бы этот гражданин Быков тихо и спокойно, глядишь, и обошлось бы. Выговор бы влепили или перевели, куда следует. А он запил, безобразничает, жену законную избивает. Вы, как ближайший сосед, что скажете?
- Советские люди так не должны поступать. А судья, тем более.
- Пришлось мне рапорт на него подать. Инспектор участковый тоже доложил по своей линии. Как пил, как безобразничал, жену бил, и что по пьяни болтал про нашего генерального прокурора товарища Руденко.
Из ванной выходит жена бывшего судьи. Одна рука забинтована, лоб густо замазан йодом.
- Сашка! Ты только глянь, что этот боров со мной сделал!
Она высоко задирает подол халата. Ноги тоже все в пятнах от йода. Не поскупилась мама.
- Кому Сашка, а кому Александр Сергеевич. Будем побои снимать? Сейчас участковый подойдёт, на экспертизу направим.
- Иди ты в ж... со своей экспертизой! Я к маме поеду. Здесь больше ни минуты не останусь. Лучше покарауль, пока я буду вещи собирать. А вам, Верочка, и вам, Матвей Ефимович - спасибо огромное! Если бы не вы, убил бы меня этот паразит, извращенец.
Молчавший до сих пор экс-судья открыл рот.
- Ах ты, б....! Да я про тебя такое рассказать могу! Сразу язык свой поганый проглотишь аж до ж...! Чего ты больше всего любишь, и чем занимаешься!
- Молчать! Запомни: ты теперь никто, и зовут тебя никак. Понял, нет? Идёмте, гражданка Быкова, собирайте вещи. Ваше право. А вас, Матвей Ефимович, прошу убедительно в дверях постоять, если вот конфликт какой, то будете свидетелем. Протокол составим, как положено.
Они уходят, а отец произносит длинную фразу на непонятном языке. Мама:
- Мотя! Как не стыдно! Дети слушают!
- Они не понимают.
- И слава Богу! Только этого не хватало.
Постепенно мы успокаиваемся. У всех свои дела: перед мамой гора тетрадей – надо проверить домашние задания, отец пишет своим бисерным почерком тезисы очередной лекции в обществе «Знание», Лена учит наизусть стихи давно умершего поэта, написанные языком, на котором уже несколько веков никто не разговаривает. Перед нашим окном жена судьи и комендант ловят попутку. Рядом стоят три внушительных чемодана и свёрнутый в рулон огромный ковёр. Интересно, что она оставила своему бывшему?
Понедельник. Ненавижу утро понедельника. Нехотя собираюсь в ненавистную школу, давясь, глотаю завтрак, не чувствуя вкуса и не понимая, чем сегодня кормит меня мама. Выхожу в коридор. Дверь в квартиру судьи приоткрыта. Тишина. И очень неприятный запах. Смрад, как будто канализацию прорвало. Осторожно заглянул в дверь. В прихожей никого, дверь в комнату приоткрыта, там судья стоит. Только непонятно, на чём. Табурет опрокинутый лежит рядом с ним на полу. Тут только до меня дошло: не стоит судья. Висит. Босыми ногами немного до пола не достаёт. Лица не вижу. Он как будто в окно смотрит, повернувшись ко мне спиной. Бросился домой. Отец уже ушёл, мама стоит одетая, с портфельчиком и стопкой тетрадок, завёрнутой в газету.
- Там... Судья... Висит!
- Папа уехал уже. У него сегодня лекция на «Серпе» . Беги скорей к коменданту.
Скатываюсь в полуподвал, стучусь. Тёмкин, к счастью, дома. Завтракает. Выслушав мои сбивчивые объяснения, хватает со стола десантную финку, которой резал хлеб и сало, вылетел из своей комнатки. Я еле догнал его уже в квартире судьи. Комендант поднял табурет, ухватил безжизненное тело под мышки, крикнул:
- Ноги ему держи, приподними, сколько можешь!
Я даже испугаться не успел. Как кукла заводная, подошёл к повешенному, обхватил ноги, попытался приподнять. Тёмкин одним ударом острой, как бритва, финки перерезал верёвку. Мы опустили труп на пол. Комендант оттянул ему веко, пощупал лоб.
- Всё. Кранты. Холодный уже. Видно, ночью себя приговорил.
- Приговорил? За что?
- Наверное, было за что. Он раньше вполне нормальный мужик был. Потом связался с этой лярвой. Ладно, разберутся, кому надо. Ты постой здесь, покарауль, я – на телефон. Доложу, и сразу обратно. Не дрейфь. Я быстро. А на него нечего глазеть. Жмурик – он жмурик и есть. Чего его бояться. Живых бойся.
Убежал. Я сначала всё смотрел на лицо судьи. Оно было спокойным, как у спящего. Потом почувствовал затылком: на меня кто-то смотрит. Оглянулся. Мама. Стоит в дверях нашей квартиры. Как только Тёмкин ушёл, подошла. В руках тряпка какая-то тёмная. Накрыла лицо повешенного. Обняла меня, прижала к себе. Шепчет что-то. Только тогда стал меня бить озноб.
Мама в свою школу не пошла. Стояла рядом со мной в открытой двери быковской квартиры пока не появился Тёмкин. Приказал нам не уходить, ждать оперов и труповозку. Когда они приехали, оказалось, что мы единственные свидетели. Остальные обитатели коридора носа не высунули, сколько Тёмкин к ним не стучался. Так что в школу я пошёл только на следующий день. Отдал нашей классной мамину записку и официальное письмо старшего следственной бригады. Там сообщалось, что я дал подписку о невыезде до окончания следствия, так как являюсь важным свидетелем. Классная прочла, ахнула, отправила меня к завучу. Та отвела к директору. Пришлось подробно рассказать о случившемся. В школе новости расходятся быстро. К концу дня я уже был местной знаменитостью. С другой стороны, вместе с подпиской о невыезде я дал и подписку о неразглашении. Молчал, как рыба – следователь запугал меня вполне профессионально. В результате, уходя домой, я услышал, что завтра здесь будут серьёзные люди, и поговорят они со мной серьёзно. Прогулять? Всё равно достанут. Бежать? Некуда, да и нет у меня места, где бы я мог скрыться. Рассказать отцу? Вряд ли он меня спасёт, только сам вляпается в очень большие неприятности. Первый раз в жизни я не спал почти всю ночь. Потом решился. Вытащил из своего потайного ящика шокер и генератор страха, проверил. К бою готовы. Потом нырнул под одеяло и уснул, наконец. За завтраком почти ничего не ел, била дрожь. Мама пощупала лоб, спросила, что со мной, получила в ответ «ничего, всё нормально», и, вздохнув, отпустила в школу. Педагог, что с неё взять!
Наверное, месяц назад я бы после всех этих угроз просто остался бы дома, заперся на все замки и засовы и продрожал бы так целый день, дожидаясь прихода родителей. Но, видно, семена, брошенные Максимом в скудную почву моего характера, дали первые всходы. Хилые, слабенькие, но они повторяли: ты не дрожащая тварь! Максим очень любил это выражение, неужели сам его придумал? Да, я не дрожащая тварь! И у меня есть чем отбиться. Спасибо Максиму за его страшные приборы. Вытащил их из своего тайника, рассовал по карманам. Спрятал на тело, под майку, затянул потуже фиксирующие ремешки. Пусть сунутся! Посмотрим, как они завизжат от ужаса, как будут корчиться от разрядов шокера.
День прошёл спокойно, с вопросами никто не лез. Публика наша, несмотря на молодые годы, прекрасно знала, что с милицией шутки плохи, и что, как меня не лупи, подписку я нарушать не буду. Или просто ждали конца уроков, когда появятся на школьном дворе серьёзные люди. Но предчувствие грядущих неприятностей меня не отпускало. Последний звонок. Вышел из дверей, посмотрел по сторонам. Ничего нового. Всё те же ненавистные рожи околачиваются на школьном дворе. Двинулся домой. Сколько не оглядывался, «хвоста» за собою не заметил. Однако на пустыре, который пересекала ветка железной дороги, меня окликнули:
- Эй, фраерок, куда спешишь? Потолкуем.
Откуда они взялись? Как из-под земли выскочили, морлоки паршивые. Неужели лежали в какой-нибудь ложбинке. Осень пока сухая, хоть и холодная. Одеты, как вся наша шпана одевается: штаны заправлены в собранные гармошкой начищенные до блеска голенища сапог, под вечно расстёгнутым пиджачком в распахнутом вороте рубахи видна неизменная тельняшка, на голове кепарик-«шестиклинка» с пуговкой-«иждивенцем». Форма. И морды одинаковые: тупые и жестокие. Только, вот... Меня вдруг тряхануло, как будто голыми руками за провод под напряжением схватился. Знаю одного! Яшка!

Илья. Сын.
Яшка.

Когда мы в конце войны вернулись из эвакуации, отца назначили директором мужской школы. Директору полагалась казённая квартира, которая помещалась в школьном здании. Вход в неё был отдельный, с крылечком – неслыханная роскошь. Две очень небольшие комнатки, прихожая, кухня, ванная. В каждой комнате кроме электрических ламп, обязательная керосиновая (подача электроэнергии часто прерывалась). Так как ламповые стёкла были большим дефицитом, а керосина по карточкам давали мало, то основным источником света была самодельная коптилка: пузырёк с керосином, в горлышко которого вставлялся скрученный из ниток фитиль, хитроумно укреплённый в жестяной оправе. Прибор этот отчаянно коптил, оправдывая своё название. Зато уют создавал и керосин экономил. В кухне – большая дровяная плита, в ванной – дровяная колонка. Колонку эту предыдущие жильцы так уделали, что мыться мы ездили в баню. Ближайшая была аж около завода «Компрессор». Это - дальний свет, и помывка превращалась в целое приключение. С водой вообще были частые перебои. Зато на улице рядом со школой была колонка. Зимой вокруг неё - сплошной лёд, летом – глубоченная лужа. Как-то в первых числах декабря на этой луже подо мной проломился лёд, домой я притаранил воду в трёх сосудах: ведре и двух резиновых сапогах – дамских, зато почти по размеру. На такие пустяки, как фасон, тогда внимания не обращали: обут – и, слава Богу, у других и этого нет. С тех пор ходить за водой я очень невзлюбил.
Моей любимой обязанностью было растапливать плиту. Плита была не только нашей кормилицей, она обогревала квартиру. Вечером, когда семья ужинала на кухне, Ленка открывала дверцу плиты, котяра Пух прыгал ей на колени и, не мигая, глазел на догорающие в топке поленья. Впрочем, поленьями топить плиту удавалось не всегда. По талонам на топливо нам могли отпустить солидную горку торфяных брикетов или даже низкокачественного каменного угля. С таким топливом перед открытой дверцей не посидишь и английским сквайром воображать себя не будешь. Для того, чтобы растопить плиту, я сначала укладывал в топке сложную пирамиду из щепок, прутиков, бумажек, потом загружал сухие ветки, палки, дощечки, вообще всё, что могло поджечь поленья. Потом укладывались сами поленья «шалашом» или «колодцем» в зависимости от сорта дров. И, наконец, всё это сооружение поджигалось. Спичками, зажигалки в доме у некурящего отца не было. Зажечь печку следовало одной, только одной спичкой. А спички (тоже по талонам) бывали двух сортов. Были советские, деревянные: «пять минут - вонь, потом - огонь». Считай, повезло, если так. Часто, пошипев немного, спичка так и не зажигалась. Другой вариант – американские, картонные, без коробочки, её заменяло отдалённое подобие книжки с двумя страницами, каждая из которых была нарезана на десять лент из картона с обычными серными головками на каждой ленточке. Такую ленточку надо было аккуратно оторвать и чиркнуть по тёрке, нанесённой на изнанку обложки этой диковинной книжки. «Американка» загоралась мгновенно, но сгорала за считанные секунды. Их часто просто не хватало для того, чтобы поджечь растопку.
С тех пор у меня установилась привычка глазеть себе под ноги и разыскивать всё, что может пригодиться для растопки. Хорошо, что хоть нагибаться за добычей отучился.
В этой квартире мы жили вшестером: отец с матерью, дед с бабушкой и я с Ленкой. Дедушка и бабушка занимали крошечную комнатку, в которой с трудом разместились две железные кровати госпитального типа. Дед в хорошую погоду с утра до вечера сидел на крылечке. Бабушка хлопотала по хозяйству. Она же часами стояла в очередях в продмаге или ходила на рынок в надежде хоть немного разнообразить нашу довольно спартанскую кухню.

Отец.
Дознание.

В один прекрасный (погода хорошая, май, тепло) день приходит наша бабуля из магазина. В одной руке увесистая брезентовая сумка (дырчатых «авосек» бабуля не признавала), в другой – пальма, тоже не из маленьких, с большим комом земли на корнях.
- А на меня только что какой-то лайдак вот это дерево спустил! Шоб его батьку черти драли!
- Как спустил? Откуда?
Это наша мама. В дверях стоит. Как всегда: портфельчик и сумка с тетрадками. Бледная. Страх!
- Откуда? Оттуда! Сверху! Снизу они не падают. Иду тихо, никОго не чепаю, вдруг как хряснет прямо передо мною! Я чуть в штаны не наделала. Здоровый горшок, а в нём цея хреновина.
Жена задирает голову. В такую погоду открыты почти все окна в классах и кабинетах. Иди пойми, откуда швыряли. Дед встаёт со своей скамейки и комментирует произошедшее. На трёх языках, очень красочно, но, к сожалению, не процитируешь. Цензурных выражений маловато.
- Вы бы, папаша, выбирали выражения. Ребёнок всё слышит!
- А шо, ребёнок не должен язЫки изучать?
Мама не тратит время попусту. Бежит в комнату, где стоит телефон. Школе полагается иметь только один телефонный номер и, соответственно, один аппарат. Неудобно. Отец раздобыл в коллекторе учебных пособий несколько трофейных аппаратов, старшеклассники протянули «лапшу» в учительскую, канцелярию, на квартиру директора. Теперь можно в случае необходимости звонить в город с одного из четырёх аппаратов (не одновремённо, разумеется), а когда никто не занимает линию, говорить между собой. Можно, что греха таить, и подслушивать чужие разговоры. Сейчас, правда, не до этого. Мама Вера стучит по рычагу. В кабинете отца позвякивает звонок.
- Матвей! Только что в маму швырнули из окна горшок с пальмой. Цела осталось, слава Богу. Мама, мама, а не пальма! Ты ещё шутить будешь!
Буду. Такой характер. Я, для поднятия духа, так же шутил со своими солдатами, когда лежали мы в болоте под миномётным обстрелом. И так же, как на войне, умею не медлить, когда всё решают минуты. Обошёл классы. Идёт пятый урок. Увесистую пальму в горшке издали не бросишь. И со второго этажа до тротуара не докинешь. Значит: третий, четвёртый, пятый этажи. Два класса на каждом. Обошёл все. Учительница биологии, заведовавшая всеми стоявшими на школьных подоконниках цветами и аквариумами, сразу указала на класс, где жила эта многострадальная пальма. Седьмой «Б», он, как раз, помещался на четвёртом этаже, и одно из окон выходило как раз на то место, где наша бабушка чуть было не попала под раздачу. Странно, но подоконники в этом классе были плотно заняты цветами в горшках. Оказалось, что один из семиклассников зашёл в соседний пятый «А», взял с подоконника цветок и утащил к себе. В наглую, на глазах проходившего по коридору пожилого математика. Парень этот был в школе знаменитостью. Отъявленный хулиган, он в то же время неплохо учится и является кандидатом на перевод в восьмой класс после окончания обязательной неполной средней школы . Зовут его Яша Зильбершот.
Когда закончились уроки, злосчастный седьмой «Б» домой не пошёл. Я устроился в пустом соседнем классе, куда хромой и однорукий классный руководитель седьмого «Б» по одному заводил своих питомцев. Каждому приходится, глядя в глаза, задавать один и тот же вопрос: «Ты швырнул пальму?» Каждый отвечает: «Нет, не я». И его отпускают домой. Наконец, очередь дошла до мерзавца Яшки.
- Ты швырнул пальму на голову старушки, которая шла по тротуару?
- Нет, не я.
- Врёшь, ты.
- А вы откуда знаете?
- Не твоё дело. Знаю. И как ты из пятого «А» герань забрал и на свой подоконник поставил, чтобы пропажу пальмы этой скрыть.
- Нечаянно толкнул. Она и упала.
- Опять врёшь. Значит, так: подаю на тебя заявление в милицию. Пусть они разбираются. У тебя и приводов достаточно, и на учёте в милиции состоишь. Четырнадцать лет уже стукнуло. Передадут дело в суд, пойдёшь по малолетке . Светит тебе лет пять. В шестнадцать лет переведут во взрослую. Мало не покажется. Петухом выйдешь. Если вообще выйдешь. Там таких не любят. Всё. Катись!
Яшка дёрнулся. Казалось, ещё минута, и он на меня бросится. Но наткнулся на страшный взгляд светло-голубых глаз. Про директора много чего рассказывают в школе. Как воевал на трёх войнах, как его трижды к стенке ставили, как служил в ЧОН и ДЧК . От такого пощады не жди. И сломался парень. Плюхнулся на парту, молчит, уйти даже не пытается. Так и сидели вдвоём в пустом тёмном классе. Молчали. Первым Яшка заговорил. Бессвязно, через слёзы и сопли. Просил пощады, обещал исправиться. Я терпел-терпел, выдержал паузу, потом заговорил.
- Ладно. Твоё счастье, что женщина жива осталась. Слушать меня! Я что сказал: слушать! Сопли убери, герой. Значит так: все бумаги о твоих художествах остаются у меня. В надёжном месте лежать будут до поры, до времени. Если опять за старое возьмёшься, дам им ход, и тогда пеняй на себя. Исключать не будем, в милицию пока заявлять не будем. Учись, заканчивай семилетку. В восьмой не пущу. Не жди и не надейся. Пойду с тобой на семьсот третий завод, познакомлю, с кем надо. Будешь там работать. У них и техникум есть, и вечерняя школа, и филиал института. Дальше всё от тебя зависит. Понял? Тогда катись. И помни: теперь любой твой фортель может тебя угрохать. По ниточке ходишь. Но и перспективы появились определённые. Ладно, поздно уже. Смотри, завтра не вздумай опаздывать.
Яшка пулей вылетел из класса.
В этот вечер я с Верой долго спорили, она всё повторяла:
- Ты ещё пожалеешь, что полиберальничал сегодня, попомни мои слова: дефективный твой Яшка. Наплачешься с ним.
У меня уже сил не было возражать. Устал ужасно, как будто вагон булыжника разгрузил.
Злосчастную пальму мама пересадила в какую-то дырявую кастрюлю. У неё ничего не пропадало. Пальма на нашем окне прижилась, пошла в рост. Ленка прозвала её почему-то «веткой Палестины», и иногда, глядя на деревце, декламировала из Лермонтова:
Скажи мне, ветка Палестины,
Где ты росла, где ты цвела,
Каких холмов, какой долины
Ты украшением была.

Прошло несколько лет. Я по каким-то делам побывал на семьсот третьем заводе, том самом, на который Яшку устроил. Этот завод был шефом нашей школы, помогал с ремонтом. Вечером рассказал своим:
- Помните хулигана Яшку? Подходит сегодня на заводе красавец парень. Представляется. Я его, правда, сразу узнал, столько он мне крови попортил. Хвастается: заканчивает техникум, идёт на красный диплом. Решил остаться на заводе, обещают хорошую должность в КБ. Орёт на всё заводоуправление, объясняет, что я его от тюрьмы спас. Меня чуть слеза не прошибла. Вот, а вы говорили – «дефективный».
Яша поначалу присылал отцу поздравительные открытки на первое мая и в день рождения. Потом перестал. Папа решил, что женился парень, дети пошли, ему теперь не до поздравлений. А потом случилась эта странная и страшная встреча.
Мы с Илюхой были тогда в гостях у моих фронтовых друзей. Жили они где-то в районе Авиамоторной улицы (тогда это место называли «Новые дома»). Припозднились, не дождались трамвая, и пошли пешком по Шоссе Энтузиастов, домой, в сторону Перово. Стемнело. Когда подошли к мосту Окружной железной дороги, откуда-то со стороны Электродного завода появилось несколько парней, загородили нам дорогу. Я шагов не замедлил, хотя, конечно, непроизвольно напряглись мышцы руки, за которую Илья уцепился. Когда мы поравнялись с этими доморощенными Робин Гудами, они почему-то расступились и пропустили нас. Я не оглянулся. Услышал только:
- Это мой директор школы.
Говорил парень, одетый не по форме. Не как блатной. Чёрная пара, белая рубашка, галстучек «селёдка», потрепанные, когда-то лаковые штиблеты. После того, как мы отошли подальше, и сынок перестал клацать зубами, он спросил:
- Что, если директор, то не тронут?
- Трогают тех, кто их боится. А ты что, не узнал того парня, который сказал про директора?
- Нет.
- Это Яшка Зильбершот. Тот самый, который на нашу бабушку пальму уронил. Я его от тюрьмы спас, на завод устроил. А он... Почему? Парень ведь очень неглупый. Завтра пойду к нему, поговорим. Адрес помню, он с родителями жил.
На следующий день вернулся домой поздно, сильно чем-то расстроенный. Рассказал:
- Родители Яшкины жили в общежитии строителей. Знаете, тот дом у переезда, его ещё от большого ума «соцгородком» нарекли. Там на каждом этаже огромный сортир, огромная общая кухня, а в подвале душевая, прачечная и ещё зал для общих собраний трудящихся. Вся семья Зильбершотов в одной комнате ютилась. Пришёл. Старых знакомых никого. Живут сплошь вербованные. Деревня. Никого не знают, и знать не хотят. Пока я с ними разбирался, идёт бабушка из старожилов. Обрадовалась мне, как родному, завела к себе, напоила чаем с ландрином . Рассказала. У яшкиного отца, Григория Яковлевича, семья крепкая была. Он с женой, Манюня её все звали, и трое детей. Старший, Яшка, шебутной и задиристый, дочка Таня и младший Сашка. С Сашкой и Танькой родители горя не знали. Хорошие дети, послушные. Учились, старались. Отец считал, что пойдут они, как и он, на стройку. Работа хорошая, платят неплохо. Со старшим всякое случалось, даже хотели его из школы погнать. Директор спас, добрая душа. Ну, я и напомнил, кто эта добрая душа. Бабушка после этого из своих тайных закромов початую бутылочку кагора достала, рассказывает: Григорий Яковлевич в партии состоял. На фронте ещё вступил в сорок первом. А когда несколько лет назад началась эта жуткая компания по выявлению и борьбе с космополитами, на Григория кто-то написал в партком, что он говорил о том, что трофейный немецкий цемент был лучше нашего, инструмент ручной удобнее и работать им было лучше, ну, и всякое такое. И попал Григорий Яковлевич под раздачу. В его заводском ОКС все свои, исключать из партии не стали, влепили строгача. Ему бы смолчать, стерпеть. А он не из таких. Подал апелляцию в комитет партийного контроля при МК. Его туда вызвали, видно, орали там на него страшно. Еле живой до дома добрался, а ночью тяжёлый приступ сердечный был. Когда скорая приехала – уже не дышал. Беда одна не приходит, правильно говорят. ОКС сорок пятого завода, где Григорий работал, считай, почти всю жизнь, стал семью выселять из их квартиры. Квартира считалась казённая, ведомственная, и закреплена была за товарищем Зильбершотом. Выкинули их безжалостно, зимой, хотя по закону должны были дать время на устройство. Родственники приютили по разным комнатам в коммуналках. Во время переезда Маня сильно простудилась. Двустороннее воспаление лёгких. Умерла на Соколинке в шестой инфекционной. Танюшка какое-то время искала работу. Без толку. Тем более, что по паспорту она, оказывается, вовсе не Татьяна, а Берта. Было до войны такое поветрие – называть детишек красивыми заграничными именами. Помыкалась Татьяна, а потом завербовалась и уехала на Севера, дорогу строить. И ни слуху, ни духу.
- А Сашка?
- Ты знаешь, он умнее всех оказался. Ему, как раз шестнадцать исполнилось. Надо паспорт получать . Он записал в форме № 1 : национальность – русский. Собрал все документы из музыкальной школы, где учился играть на трубе, добавил свидетельства о смерти отца и матери, копию военного билета отца – участника Великой Отечественной Войны, и подал заявление в Калининское музыкальное суворовское училище. Его приняли.
- Яшка где?
- Со слов этой бабушки вышло так. Яков после смерти отца продолжал аккуратно ходить на работу. Молчал, права не качал. Все ещё удивились, это ведь совсем не в его характере. Дождался парень дня получки, аккуратно получил все причитающиеся ему деньги, даже закрыл книжку заводской кассы взаимопомощи, не стал писать заявления об уходе, и исчез со всеми документами: пропуском, комсомольским и проф. билетами, военным билетом, дипломом техникума и прочими нужными и ненужными бумажками. Бдительный первый отдел завода доложил, куда следует, но пока его нигде не нашли (если ищут, конечно). Ну, вот. Теперь ясно. Загнали Яшку в угол, не иначе, он в блатные подался. Благо, наверняка старые знакомства остались. Парень очень неглупый, волевой. Лидер прирождённый. Он и среди блатарей не будет в шестёрках ходить.

Илья. Сын.
Встреча.

И вот, встретились. Оказывается, помнит меня Яшка. Шайку свою поставил рядом с одноколейкой, пересекающей пустырь. С одной стороны – горячие цеха завода, с другой – сборочные корпуса. По одноколейке снуют взад – вперёд мотовозы. В горячие цеха – алюминиевый лом на переплавку. На сборку - отлитые дюралевые корпуса узлов авиационных моторов. Тихо на пустыре. Шпана, собравшись в кружок, курит и плюётся на рельсы. Яшка тем временем отводит меня в сторонку.
- Как батя? Здоров?
- Нет, старые швы гноятся. Сердце барахлит.
- Хреново. А я всё хочу с ним поговорить. Так, перетереть помалу. Не по делу, по жизни. Совет нужен. Он дома сейчас?
- Дома.
- Найду. Ты не бзди, это мои дела. Эй, братва! Ползёт, вроде.
Отсюда видно, что ворота горячего цеха открываются. Появляется коротенький состав: мотовоз три платформы. В окошке кабины маячит машинист. Когда мотовоз проползает мимо нас, Яша машет рукой, машинист демонстративно отворачивается. Состав проходит неохраняемый переезд, пересекает улицу, входит в ворота завода. На путях остаются лежать четыре мешка с алюминиевым ломом. Тормозной кондуктор постарался. Яшка командует:
- Сейчас порожняк пойдёт в депо. Грузим хабар, везём в Люберцы.
Точно. Следом из ворот выходит короткий, давно немытый состав. Его вообще никто не охраняет. Шпана с руганью забрасывает мешки в товарные вагоны, прыгает следом. Меня достаточно грубо заталкивают в вагон, в котором уже сидит на пустом ящике атаман Яшка.
- Слушай, так что там с судьёй вашим стряслось?
- Повесился. Жену отметелил по-чёрному, она от него ушла. Он ночью и удавился.
- Точно? Ты сам видел?
- Я его из петли вынимал вместе с комендантом нашим.
- Тёмкиным, стукачом?
- Точно. Меня в свидетели записали.
- Сходи. Только смотри, про меня – ни слова. Иначе...
И он проводит ребром ладони по горлу. У меня сразу – мурашки по спине и холодный пот. Жуткий он всё-таки тип.
- И тебе - кирдык, и матке с батькой, а уж Ленку вашу... Сам знаешь.
Ничего не знаю. Мне просто страшно. До икоты, до заикания.
- Кранты – колёса, значит, судье Быкову. Ладно, жмурики уже никого не заложат. Всё, беги домой. Бате скажешь, я его сам найду. Я его уважаю, ты знаешь. Он -человек. Ты подожди. Сейчас на семафоре станем, вылезай и беги на платформу «Люберцы-1». Оттуда прямиком до Новой.
У Яшки всё рассчитано. Видно, не первый раз так ездит, хабар в металлолом сдаёт. Порожняк наш тормознул перед семафором, Яков – вот осторожный, гад, выглянул из вагона, убедился, что никто на нас не смотрит, поддал слегка коленом. Я на обочину воробушком вылетел. Встал, отряхнулся, поплёлся на пассажирскую платформу. День, вагоны пустые. Только уселся, электричка тронулась. Но, видно, невезучий у меня сегодня день. Контролёры, сволочи! Пара: один - из одной двери, другой – из другой. Гонят перед собой кучку зайцев. Я притворился, было, спящим, но у них такой номер не проходит. Подняли, погнали в тамбур, где уже кучковались другие бедолаги.
- Штраф будешь платить?
- Денег нет.
- Не хочешь ехать – иди пешком.
А второй, паразит, добавил, ухмыляясь:
- И не просто иди, а иди на ...
Открыл трёхгранкой дверь и так наподдал, что я даже сгруппироваться не успел. Профессионалы хреновы. Наблатыкались с зайцами безденежными, вроде меня, расправляться. Хорошо, хоть портфельчик мой не отобрали. Эти могут. Ну, грохнулся я на щебёнку, чуть шею не свернул. А до Ухтомской рукой подать. Не идти же мне в Москву пешком. Электричка ещё стоит на путях, контролёров не видать. Добежал до состава, успел в последний вагон заскочить. До Казанской Сортировочной без приключений додрожал. От неё на нашу Соколинку задворками десять минут ходу. Считай, дома.
Только рано я радовался. Идти приходится через угольный склад. Его никто не караулит, антрацитом печки домашние топить – себе дороже. После склада – одноэтажные домики МПС, добротной, дореволюционной ещё постройки. Палисаднички аккуратные, заборы из штакетника. Иду спокойно. Навстречу катятся двое пацанов на великах. Один – моих лет, другой – малявка. Еле за старшим поспевает. Поравнялись со мной, старший вдруг как плюнет мне в физиономию. Точно попал, скотина, прямо в морду. И, главное, ведь ни за что, ни про что. Я их не трогал. Шмакодявка тоже плюнул, правда, в рожу не попал, на рубашку только. Плюнули, гады, и покатили дальше. Ржут, шутники долбанные. Я так и остался стоять, оплеванный. За великом, ясное дело, не угонишься. Смотрю им вслед, утираюсь. А они развернулись, на второй заход идут. Видно, не весь боекомплект истратили. Я заметался в поисках хоть какого оружия. Ну, хоть бы палку какую подобрать. Так нет ничего. Штакетину подёргал в заборе – прибита на совесть, не оторвать. А зондеркоманда уже рядом. Я только успел отвернуться, свою порцию плевков в лицо не получил, но за воротник попал этот гад. А под ногами у меня дорожка, слегка присыпанная щебёнкой. Известно, железнодорожники, не в пример другим работягам, аккуратные. Подобрал я на обочине бульники побольше, успел швырнуть вдогонку. В старшего не попал, а малявке – точно по спине. Хороший бросок. Бедняга заорал громче паровоза. И тут же на крыльце соседнего домика появилась какая-то баба и завопила ещё громче, чем ушибленный парнишка. Я - бежать. До самого дома бежал, и всю дорогу думал, какой же сегодня хреновый день мне выпал. А может, и не день, а вся жизнь такая будет. Школьный истопник дядя Митя, выпив водочки, любил повторять, что человек идёт по жизни, как вошь, которая ползёт по тельняшке. Поперёк полосок: светлая, тёмная, опять светлая, опять тёмная. И так всю жизнь. Редкие счастливчики ползут только по светлой. Бедолаги, неудачники – только по тёмной. Похоже, началась в моей жизни чёрная полоса. Светлой что-то не видать. Значит, бежать надо отсюда. Куда? Сложный вопрос.

Илья.Сын.
Поединок.

Судьба, правда, пока на подсказки не скупилась. На следующий день на большой перемене только я развернул приготовленный мамой бутерброд, как ко мне подкатилась парочка наших разбойников. Впереди – здоровенный амбал Вадик, сын нашего завхоза. Правда, Вадиком только она одна его называла. В школе раз и навсегда к его роже прилипло прозвище Мурлон, созвучное с фамилией Мурляев. Именно такой фамилией и наградил его папаша. Сам папаша, правда, уже второй год пребывал в бегах, алиментов не платил, и мать семейства с трудом сводила концы с концами, чтобы одеть, обуть, прокормить Мурлона и его младшего братишку. За Мурлоном, как рыба-лоцман за акулой, идёт его адъютант, маленького росточка щуплый парнишка по прозвищу «Мышка».
Бутерброды в школу приносят не все. Хотя война кончилась пять лет назад, и страна уже третий год живёт без карточек, каждый школьник получает на большой перемене пайку: горячий румяный бублик и паточную конфетку «подушечка» без обёртки. Очень вкусно, но мало. На первых порах пайки отбирала безжалостная школьная мафия. Сопротивляющихся жестоко избивали. Учителя в ответ организовали дежурства, контролировали раздачу и следили, чтобы пайка съедалась немедленно сразу после её получения. Грабежи прекратились. Убедившись, что бублики съедены, учителя скрывались в учительскую, где их ждали такие же бублики и конфетки только без мордобоя. Предоставленные уже самим себе школьники разбивались на две неравные фракции: те, кто приносил с собой бутерброды, и те, кто терпел до конца учебного дня. Вторых было гораздо больше. Народ питался скудно. К первым относились дети офицеров, жившие в домах Минобороны, дети милиционеров из отдельного полка конной милиции, квартировавшегося на опушке Измайловского лесопарка, и ещё дети из семей ИТР завода «Прожектор» и нескольких номерных радиозаводов. Этих ребят наша пролетарская публика старается не задевать: один из неписанных законов, по которым живёт школа. Я к элите не принадлежу, школьные законы меня не защищают. Вся надежда – только на собственные кулаки. Надежда, прямо скажем, небольшая.
Вот и сейчас вечно голодный Мышка уже, по всей видимости, раскатал губы на мой домашний бутерброд. А вот, фиг тебе! Последнее время какая-то неведомая сила тащила меня к заветным ящикам с таинственными и ужасными приборами, к только что полученным в подарок от Максима книгам. Я доставал то одну, то другую книгу, снова перечитывал выбранные наугад главы. Каждый раз мне казалось, что они прибавляют уверенности в себе. Старые страхи оставались, конечно, но слабели с каждым разом. Теперь я был готов к отпору.
Мышка, тем временем, уже схватил мой свёрток. Я держу, не отпускаю. Класс собрался в кружок, чтобы не пропустить зрелища, как Мышка и Мурлон намылят рожу наглому нарушителю конвенции. Отпускаю несчастный бутерброд. Руки свободны, и Мышка получает по роже. Помогли наставления Максима. Свёрток летит на пол, я сгоряча наступаю на него. Теперь вряд ли кто-нибудь польстится на мамин бутерброд с селёдкой. Не в этом счастье. Счастье, что я успеваю сделать шаг вперёд и изо всех сил ещё раз бью беднягу по физиономии. У него кровь на лице. Растолкав зрителей, Мурлон бросается на меня. Как Максим советовал? Наклоняюсь, двумя руками хватаю бандита за лапу, резко дёргаю. Сработала инерция. Мурлон летит мимо меня, теряет равновесие, бьётся башкой о ближайшую парту. Я делаю, как мне кажется, изящный пируэт и изо всех сил пинаю его ногой, целясь по яйцам. Кажется, не попал, но Мурлон корчится на полу, прикрывая причинные места.
Это, конечно, совсем не по правилам. Предводитель «офицерских» Вовка Чумак орёт:
- Братва! Бей его!
Беда. Эти хорошо кормленные и ничего не боящиеся парни сейчас сделают из меня котлету. Спас кто-то из сочувствующих. Он так заорал, что его услышали в учительской. Вскоре я уже шёл домой после краткого разбирательства. В табеле записка, вызов родителей в школу.
Отмазывать меня пошёл отец. О чём он говорил с директором, не знаю. Долго не выходил. Когда вышел, сказал:
- Решили не исключать. Под моё честное слово. Доучись здесь в шестом. Потом я переведу тебя в сорок третью к Плехановой. Там контингент другой, друзья будут. Школа сильная, особенно математик и физик. Легче будет в институт поступать. Так, ты ещё постой здесь: надо с твоим мурлом поговорить.
Ушёл. Полчаса не было. Потом вернулся весёлый.
- Иди, не бойся. Бить не будут. У тебя сильные ребята в классе: староста Миша и будущий суворовец Володя. Жалко, что ты не в их компании.
В тот день я уловил, что ребята смотрят на меня как-то иначе. Сторонятся, но ничего обидного не говорят. Мурлон пришёл только к третьему уроку. Голова забинтована. Молчит. Мышка, правда, подошёл сзади, прошипел:
- Убьём, жидовская образина!
И шарахнулся, как только я повернулся, чтобы его схватить. Мишка, Володя «офицер» и ещё несколько ребят целый день что-то обсуждали, потом подошли.
- Значит, так. За то, что Мурлона отметелил не по правилам, надо тебе тёмную сделать. Вот, выбирай: или тёмная, или стыкаться с классом. Отобьёшься – всё. Тогда забудем.
Ежу понятно: хуже тёмной ничего быть не может. В раздевалке накинут на голову пальто, так, чтобы жертва потом не могла никого опознать, и жестоко изобьют кулаками, испинают ногами. Были случаи, когда казнимый из школы прямиком в больницу ехал. Даже если до этого не дойдёт, всё равно мало не покажется. Уж лучше честный поединок, когда запрещены удары в спину и ниже пояса. Стык идёт «до первой кровянки» или пока один из бойцов не упадёт на пол и не постучит ладонью по доскам. Обязательно надо вынуть всё из карманов и снять поясные ремни. Нормально!
- Я согласен! Сколько раз стыкаемся?
Классная общественность смотрит вполне дружелюбно. Смелых и отчаянных уважают.
- Ты сколько хочешь?
- Сами решайте.
- Десять. В день по одному.
- Идёт! Можно и по два раза. Кто первый?
- Ганя.
Гришка Иванов, неизвестно почему прозванный Ганей, рослый здоровый парень. Туповат, сидит второй год в шестом классе. Добрый, сговорчивый. Бедный. Отец погиб на фронте. Такого даже ударить жалко.
Большая перемена. Пора! Ребята уже сдвинули учительский стол. Снимаю ремень, потрошу карманы. У меня сразу находится секундант: Гриша Товбис. Ганя уже стоит у доски, улыбается. Он что, совсем? Кто-то скомандовал. Сходимся. Ганя машет кулаками у меня перед носом. Я кое-как уворачиваюсь. Несколько раз даже удалось дотянуться до Ганьки, но ему мои удары как слону дробинка. Вдруг кто-то как заорёт прямо над ухом:
- Дай ему, Ганька! Бей жидов!
Это Мышка, сволочь. Я невольно обернулся на крик, и в этот момент Ганька меня достал. Чуть ниже уха. Пытаюсь удержаться на ногах, не получилось. Грохнулся на пол. Голова кругом пошла. Полежал, хлопнул по полу, встал на четвереньки, потом кое -как на ноги. Очухался. Ганька подошёл, топчется рядом. Гриша – секундант сбережённый бублик протягивает. Мне, правда, совсем не до еды. Разломил пополам, половину – Грише, половину – Ганьке. Зла не держу.
- А мне? Жидишься?
Опять Мышка.
- А тебе – хрен!
И тогда этот гад плюёт мне в лицо. Вот паразит! Совсем не боится! Убивать таких! Разворачиваюсь и бью прямым в рожу. В нос. Он зажимает харю ладонями, садится на пол. Кровь сочится между пальцами. А я вытираю щёку, и сколько не тру её платком, кажется, что она всё ещё в липких вонючих мышкиных слюнях.
Подходит Миша.
- Ну, как? Ещё? Или завтра?
- Завтра.
- Ладно.
Ареопаг класса коротко совещается, потом Миша говорит:
- Мышку можно засчитать за стык. Сам полез, сам по роже получил. За дело и по правилам. Значит, восемь осталось.
Так. Сегодня среда. Значит, ещё три стыка на этой неделе и целая неделя мордобоя на следующей. Дико звучит, но я рад. Мне дали понять, что я свой в этой волчьей стае. А это многого стоит. Драки я теперь не боюсь. Сказались тренировки и, главное, наставления Максима. Надо помнить и повторять: я - сильный, я - смелый, мне не будет больно, я ни на кого зла не держу. И главное: пусть меня побьют, я всё равно буду победителем.
У меня уже появились болельщики. И постоянный секундант Гриша. Его место в сложной иерархии класса выросло, ремень и другие мои вещи держит важно, с достоинством. И ещё: после всех драк и выяснения отношений слова «жид» я уже не слышал. Когда через неделю я заканчивал свой мордобойный цикл, в классе не нашлось желающих со мной драться. К доске поэтому вышел сам Володя Чумак. Все знали, что он, в обход возрастных ограничений, ходит на тренировки в юношескую секцию бокса при окружном доме офицеров. Услышав про необычный стык, к нам в класс набилась толпа любопытных. Великодушный Вовка, рослый и очень сильный парень, явно меня пожалел. Вместо мордобоя зрители увидели показательный бой со спарринг-партнёром. Я, конечно, получил свою порцию синяков, но без кровопролития. Потом, когда мы умывались в уборной, окружённые толпой болельщиков, Вовка спросил:
- Ты, Илюха, у кого учился? Ведь точно, кто-то тебя тренировал. Слушай, ты приходи к нам в Дом Офицеров на тренировки. Ни бэ! Я проведу. Там меня уважают. Постучим!
А знаменитый наш моделист-конструктор Герка сказал, что скоро на незамерзающем заводском пруду будет показ судовых моделей. Там и его катер будет с ракетным двигателем. И он нас ждёт! С интересными людьми познакомит.
Я в тот день домой не просто шёл – летел. Школа больше не казалась мне жутким местом, в котором нельзя находиться белому человеку, а одноклассники из бандитов и воров превратились каким-то чудом во вполне приличных пацанов.
Мама против обыкновения была дома. У неё гостья – наша школьная докторша. Они с мамой дружат ещё с довоенных времён, когда жили в Чернигове. Сидят на кухне, греются у плиты, пьют чай с маминым яблочным вареньем. Докторша что-то рассказывает. Она в школе со всеми дружит, все новости первыми узнаёт.
- Сын у неё, конечно, не подарок. Хулиган, двоечник. Что делать, без отца растёт. Отец, в смысле муж Валентины, давно уже о себе знать не даёт, и деньги, в смысле алименты, не платит. Не знаю, из-за чего они там не поладили, но твой Илюша, интеллигентный мальчик, так его отделал, что он, в смысле сын Вали, неделю с сотрясением мозга дома лежал, а другу его, в смысле сына, Илюша нос сломал. Вот сын, как отлежался, побежал к своим дружкам. Они бандиты, в смысле, друзья у него. Сказали, что убьют, но это будет стоить тысячу рублей . Он, в смысле Вадик, сбил тогда замок с ящика комода, в котором Валя деньги держит. Там была как раз тысяча. Взял её, отнёс бандитам. Ты скажи Илье, чтобы он остерегался. Это страшные люди. Вот недавно соседскую девочку поймали. Что сделали с ней - страшно подумать. А она только, только из лагеря освободилась. Полтора года отсидела.
- За что?
- Сумочку у какой-то дамы вырвала. Ребёнок ещё.
Она продолжала болтать, а у меня душа в пятки ушла. Мы живём на рабочей окраине Москвы. Если уж быть точным, то это вообще не Москва. Ближние её пригороды: города и железнодорожные станции Перово, Новогиреево. Чуть дальше – Реутов, Балашиха, Ухтомское. От старых дачных посёлков остались многочисленные одноэтажные домики. Новые рабочие кварталы – целое море бараков и немного уютных двухэтажных домов, которые в 1946 году строили пленные немцы. Разнообразят ландшафт немногие довоенные многоэтажные кирпичные дома. Живёт в нашем Перово рабочий люд и очень немного служащих, врачей, учителей. За редким исключением бедно живёт. Страна никак не опомнится от страшной войны. Хватает в районе и хулиганья, особенно в бараках, и потомственной подмосковной слободской шпаны. Есть и публика посерьёзнее. Бандюки наши, что перовские, что новогиреевские, что с Соколиной Горы – это, действительно, страшная сила. Лучше не связываться. Пресловутая Марьина Роща отдыхает.

Илья.Сын.
Новые знакомства.

После того, как я неделю дрался, завоёвывая уважение класса, неожиданно быстро появились школьные друзья. Разные семьи, разные характеры, достаток, судьбы.
Самый близкий – мой секундант Гриша. Живёт с мамой и бабушкой в ветхом деревянном домике на краю Измайловского парка. Мама – медсестра. Бабушка ведёт скромное домашнее хозяйство. Отец погиб на фронте в 1942, дед сгинул в лагерях ещё до войны. Семья живёт в постоянном страхе. Боятся грозы и пожара, боятся властей, от которых уже пострадали, а сейчас приходится платить непомерный налог на свой крошечный огород и сад с несколькими яблонями. Боятся заболеть и лишиться скудного заработка, боятся местных хулиганов, которые просто от скуки могут повалить ветхий забор, выбить стёкла в окнах, вытоптать огородик, сломать деревца на участке. Теперь к этим страхам добавился страх перед возможной депортацией, о которой говорят уже не первый месяц. Единственная надежда семьи – умница Гриша. Он просто обязан учиться на «отлично», закончить школу с золотой медалью, поступить в Первый (обязательно Первый) медицинский, и стать, в конце концов, знаменитым профессором, светилом.
Если я приходил к Грише в обеденное время, меня обязательно сажали за стол, кормили, и даже жиденький картофельный супчик казался мне удивительно вкусным.
Другим моим новым приятелем стал Володя (Вовик по-домашнему), внук профессора медика, такого, каким должен стать, в конце концов, бедный Гриша. Семья Вовика жила в семиэтажном кирпичном доме в стиле «сталинский ампир», окна которого выходили на тот же Измайловский парк. Квартира была роскошная, я в такую попал первый раз в жизни. Заблудиться можно: просторная гостиная (она же – столовая), спальня дедушки и бабушки, кабинет деда, комнатка Вовика и тёмный чулан, который домработница Клава делила с пожилым хриплым мопсом. Родители Вовы, оба врачи знаменитого четвёртого главного управления Минздрава , жили отдельно на казённой квартире. Меня в этот дом пригласила бабушка в качестве способного мальчика из интеллигентной семьи, с которым Вовочка будет делать уроки. На деле Вовик, который науками себя не изнурял, просто списывал у меня домашние задания.
Однажды я пришёл к своему подопечному раньше положенного времени и попал на семейный обед. Клава, одетая поверх обычного платья в белоснежный кружевной фартучек, с головой, украшенной накрахмаленной наколкой, накрывала на стол. Скатерть закрывали ажурные салфетки, на которые ставились фарфоровые немецкие тарелки, укладывались многочисленные ложки, ножи и вилки. Священнодействие продолжалось. Посередине стола водрузилась внушительных размеров супница, рядом – разливательная ложка на специальной овальной тарелочке, ажурная корзинка с тонко нарезанным хлебом. Ждали дедушку. Наконец, он появился. В просторной клетчатой домашней куртке поверх крахмальной сорочки с ярким галстуком. Не глядя по сторонам, сел за стол. Бабушка протянула ему чеканную серебряную стопку. Глава семьи осушил её одним глотком, милостиво кивнул супруге, принялся за суп. Бабушка успевала ещё и поучать Вовика:
- Тебе сколько раз можно напоминать: хлеб не откусывают! Отломил кусочек, положил в рот, заел супчиком. Где ты только набрался дурных манер?
- O tempora o mores – поддержал её дедушка.
Меня за стол никто не пригласил. Несколько минут я топтался в дверях столовой. Положение глупейшее. Повернулся и двинулся в прихожую. Новая беда: входная дверь заперта на два замка непонятной конструкции. Ещё в двери есть засов, глазок, цепочка. Всё бронзовое, сияющее. Что делать? Хорошо, Клава спасла. Подошла бесшумно, бесшумно отворила эти крепостные ворота. Только мопс хрипло гавкнут мне вдогонку. Когда дверь так же бесшумно закрылась, я оглянулся.

Доктор медицинских наук
Профессор
Владимир Владимирович
Володин

Да, доктор медицинских наук, профессор Владимир Владимирович Володин, я теперь к тебе никогда больше не пойду, даже если звать будешь. Потом вспомнил кое -что из рассказов отца и добавил мысленно: «Разве, что с обыском».
Лифт почему-то не вызывается. Этажом ниже в этом доме есть ещё одна роскошная квартира генерала-майора мед. службы Омельченко. Главврача ЦВГ . Хороший мужик, простой. У него две дочери-двойняшки. Красивые, бойкие девчонки на год меня старше. Сейчас они стоят у дверей своей квартиры. Одна кричит в полуоткрытую дверь:
- Папа! Вот он сам идёт, Илья твой ненаглядный.
Другая загородила мне дорогу.
- Стоять! Кому говорят, стоять!
Не девка, а майор Пронин . В дверях уже маячит товарищ генерал-майор. Одет по форме: казённая трикотажная рубашка заправлена в широченные штаны с красными генеральскими лампасами. На ногах шлёпанцы.
- Это ты, Илья?
- Ну.
- Не «ну», а надо по всей форме отвечать: так точно, товарищ генерал-майор. Ладно, ты почему моего водителя обидел и машину поцарапал?
Влип. Интересно, откуда он знает? Молчу. А что я могу сказать? Действительно, водилу обругал, и в генеральский «Опель» кирпичом запулил.
- Молчишь? Хочешь, чтобы я тебя участковому сдал?
Да, вляпался я всеми четырьмя копытами. У генерала персональная машина, трофейный «Опель-адмирал», и водила при ней – разбитной такой хохол старшина-сверхсрочник. Когда он привозит домой своего командира, то не отказывается по дороге в гараж прокатить пацанов, если те просят. Недалеко, квартала два, и обратно приходится пешком идти, но удовольствие какое! На настоящем «Опеле» покататься, на кожаных сиденьях. Говорят, раньше на этом «Опеле» самого Гимлера возили или, там, Геринга. Точно не знаю, да и не это главное. Главное – с неслыханным шиком прокатиться на глазах других пацанов. Вот, третьего дня обступили мы машину, просим:
- Дядя! Прокати!
- Кому - дядя, а кому – товарищ старшина! Ладно, садитесь, хлопцы! Четверо на заднее сиденье.
Толкаясь, четверо счастливчиков втиснулись в машину. Я - в том числе. Водитель положил уже руки на руль, потом вдруг оглянулся и говорит:
- Жидов не возим! Нехай пешком ходят. Это я тебе, пархатый, говорю! А ну, геть отседова!
Протягивает лапу, как клещами хватает меня за плечо и вышвыривает из машины. Я как раз с самого края примостился. На моё место тут же втискивается кто-то из нашей компании, и машина трогается. Меня просто трясёт от обиды.
- Сволочь, фашист!
Споткнулся о что-то твёрдое. Асфальт затвердевший. Схватил кусок, швырнул вслед машине, благо, она ещё не успела скорость набрать. По звуку понял: попал. «Опель» резко тормозит, шоферюга выскакивает на дорогу. Я, конечно, уже далеко. Бегу между соседними двухэтажными домиками, лезу через заборы. Ушёл от гада, так он меня и не догнал.
Сейчас стою перед генералом, думаю: кто же всё-таки меня выдал? Вспомнил поучения Максима, встал по стойке «смирно».
- Товарищ генерал-майор! Разрешите обратиться!
- Вольно, рядовой, необученный. Давай по порядку!
Я рассказываю. Всё, без утайки. Генерал мрачнеет.
- Я с этой сволочи шкуру спущу! И откуда только берётся эта пакость? Неужели правда, что мы этим от немцев заразились? Ладно, забудь. Я сейчас девиц своих в цирк повезу. Хочешь?
- Билета нет, товарищ генерал-майор!
- Для генерала пропуск всегда найдётся. Беги, предупреди родителей.
Вот оно, счастье! Но меня продолжает мучить вопрос: кто нажаловался?
- Товарищ генерал-майор! А как вы узнали, что это я...
- Что, я?
- Ну, в машину швырнул.
- Друг твой лучший, Вовик с шестого этажа, настучал.
Вот и верь после этого людям.
Когда генеральский Опель подъехал к подъезду, старшина вылетел из машины, распахнул перед генералом правую переднюю дверцу, усадил девчонок на заднее сиденье. Я залез следом. На меня водила не посмотрел, как будто нет меня вовсе, но дверцу захлопнул аккуратно. И всю дорогу молчал. Я понял, что генерал разбор полётов на завтра отложил. Мне же лучше, спокойнее.
Представление было просто великолепным. Всё, чем мог похвастаться цирк: и воздушные гимнасты, и фокусник, и силовые жонглёры, и потрясающие джигиты на белоснежных лошадях. Паузы между номерами заполнял великий Карандаш, который вывел за собой на арену не только чёрную лохматую Кляксу, но даже ослика, который в ответ на его реплики, то молча кивал башкой, то вопил возмущённо, и каждый раз – по делу. Второе отделение занял знаменитый тогда Филатов с многочисленной труппой дрессированных медведей. В самом конце отделения один медвежонок с большущим белым бантом на шее ухитрился шариком перекатиться через барьер, и помчался вверх по проходу. Был, конечно, пойман, вернулся к своим коллегам-артистам, а нам оставалось только спорить: это номер такой, или, правда, мишка решил в лес смотаться.
Когда вышли из цирка, девочки заявили, что хотят мороженного. Генерал не возражал. Праздник продолжался. Поэтому когда мы, наконец, сели в генеральский Опель, девочки обнялись и уснули. Генерал после нескольких рюмок коньяка тоже задремал. А меня стали одолевать чёрные мысли. Вспомнил, что жизнь мою купил сволочь Мурлон за украденную у матери тысячу рублей, очень живо представил, что сейчас мы подъедем к генеральскому дому, вся семья войдёт в лифт, «Опель» поедет в свой гараж, а я побегу впотьмах к себе. Это недалеко, но дорога идёт по тёмной улице мимо бараков. Попался. Убьют. И хладный мой труп найдут прохожие только утром, если вообще найдут. Эти подонки могут и в сортире утопить. Я чуть не взвыл от такой перспективы. Водилу попросить подбросить до подъезда? Сто пудов, что откажет. Его дело – быстро машину отогнать, помыть, заправить, смазать, а не левых пацанов по домам развозить. Поэтому, наспех распрощавшись с генералом, я пулей помчался домой. Пробежал первые метры и увидел: навстречу человек идёт. Очень не торопясь. Прутиком помахивает.
Ёлки зелёные! Да это батя! Чего это он гулять наладился? И тут дошло до меня: встречает! Узнал, значит, о всех моих школьных приключениях, об угрозах, о мурлоновой шпане, и патрулирует дорожку от генеральского дома до нашего. Я чуть не разревелся. От любви, от преданности, от сознания того, что пока мы живы, мы будем друг для друга надеждой и опорой. Но надо фасон держать. Подошёл, спросил небрежно:
- Ты чего это здесь делаешь?
- Так, гуляю. Погода больно хорошая.
И мы, не торопясь, повернули к дому. Отец какую-то минуту молчал, потом сказал неожиданно:
- Ты, главное, не бойся. Скандал у вас в школе нешуточный разразился. Ну, сам, поди, знаешь: Мурлон этот ваш спёр у своей мамы деньги, она его застукала, потребовала вернуть. Поздно, уплыли денежки. Потащила Мурлона к директору, разбираться. Оказалось, что дурак этот толстый водит компанию с местной шпаной. Спросили, кто это так его отделал. Он, натурально, всё рассказал. Ну, эта публика его и утешила: гони, сказали, тыщу, мы тогда этого твоего гада убьём. Убить, конечно, никто и не подумал. Они – мелкая сошка, воришки и хулиганы, на мокрое дело не пойдут. Как говорится – не их профиль. Деньги, конечно, давно пропили. Избить могут, это да. Так что ты поберегись. Я тут переговорю кое с кем, чтобы про тебя вообще забыли.
- Это как?
- Просто. У преступного мира своя иерархия. Хулиганьё это, «бакланы» так называемые – самый низший слой. Вроде планктона в пруду. Выше их уже более серьёзная публика. Воры. Они из этого планктона пополнение черпают. Ещё выше в несколько слоёв - урки серьёзные. Там и грабежи, и убийства, и мошенничество крупное. У каждой компании своя специфика. Нагляделся я на эту публику, когда народным заседателем был в нашем районном суде. Знакомства хорошие у меня остались. Да ещё ты, конечно, дядю Давида знаешь. Он до последнего времени в прокураторе работал, как раз по уголовным делам. Сейчас – юрисконсульт в каком-то стройтресте. Но уголовный мир знает по-прежнему.
- Из прокураторы, и в трест какой-то! Почему?
- По кочану. Лишних вопросов не задавай. Придёт время – узнаешь. А пока – помалкивай. В общем, поговорим, с кем надо, и станешь ты «персона нон грата».
- Не понял.
- Значит, бить не будут. Эти ребята только одно признают: страх. Будет им страх. Вот, жалко, конечно, но потерял я Яшку Зильбершота, никак не найду. Он бы помог.
- Да я его видел недавно.
- Почему не рассказал?
- Так никто не спрашивал. Он нашей шпаной командует, которая металлолом с завода тырит, и в Люберцах в утильсырьё сдаёт. Сам рук не марает, только приказывает. Тащат прямо с поезда на переезде белым днём. Заводские несколько связок здоровых роняют, как будто потеряли нечаянно. А урла подбирает и кидает на ходу в порожняк, который в депо идёт в Люберцы. Вот и вся химия.
- Химия... Менделеев ты наш. Ладно, учтём. И часто они так?
- По-разному. Но почти каждую неделю. Я ведь из школы домой всегда через переезд хожу, так ближе. Если сухо, конечно.
- С тобой разговаривал Яшка?
- Про тебя спрашивал. Сказал, что поговорить надо. И чтобы никого в это дело не впутывать, обещал сам передать, где и когда. Жди, сказал, и гляди в оба.
И тут до меня дошло. Ох, какой я, всё-таки дурак! Дебил. Как сразу не понял? Ведь точно, записка от него, какая-никакая, наверняка на переезде валяется около рельсов.
Утром хотел бежать искать. Отец не пустил. Сказал, что не нужно мне в это дело впутываться. И маме не велел говорить. Ушёл спозаранку. Когда я в школу бежал, его на переезде не было. А вечером на мой вопрос о письме сказал коротко:
- Нет ничего. На переезд не ходи, не ищи больше. Всё, что надо, я и так знаю.
На следующее утро отец ушёл куда-то. Вернулся только вечером. Долго маме что-то рассказывал. Меня близко не подпускал. На мой прямой вопрос, чего ждать, ответил коротко:
- Не убьют, даже бить не будут. А ты впредь будь умней, знай, с кем можно связываться, а с кем нельзя.
Хорошо ему так говорить.

Отец.
Недолёт.

Правду Илья узнал только через несколько лет. А в том году я, действительно, нашёл на переезде туго скатанную и завёрнутую в фольгу записку. Номер телефона. Позвонил из автомата, спросил Яшку. На другом конце линии кто-то молча положил трубку. Ни ответа, ни привета. Но на следующий день на улице ко мне подошёл незнакомый пожилой человек. Одет неброско: поношенный тёмно синий плащ, кепочка. Спросил, как пройти к Преображенскому рынку. Выслушал подробные наставления, поблагодарил, даже руку пожал. В ладони у отца остался клочок бумаги. Адрес, время. Назавтра отец уже сидел в кособоком домишке в пресловутой Марьиной Роще, ждал. Наконец, появился незнакомый амбал, кивнул молча. Пошли по Сущёвке. Серый дом довоенной постройки. Убогая квартирка. За накрытым столом Яшка.
- Матвей Ефимович! Сколько лет, сколько зим! Выпьете за встречу?
- Не пью. Врачи не велят.
- Ну, тогда чайку. Поговорить надо, посоветоваться.
- Это можно. У нас ведь страна советов.
- Вы всё шутите. А я вот решил с этой страной советов распрощаться.
- Ты серьёзно?
- Серьёзней некуда. Пора когти рвать. Погодите. Я понимаю, сейчас начнёте меня агитировать, насчёт родины вкручивать, могил предков. Про Сашку с Туськой вспомните. Да ещё про нашу школу родную, родной завод, что образование хорошее я здесь получил. Можете ещё для комплекта детский сад припомнить, ёлочку долбанную, снегуриху из месткома, г... всякое в бумажном кулёчке от щедрот начальства. Знаем, знаем. Слышали. Только туфту эту можете для других дурачков придержать. Их, глядишь, и проймёт. Но вы, вы ведь, человек неглупый. Сами всё понимаете. Я, честно, гляжу на вас и балдею: неужели вы во всю эту хреномутию верите? В коммунизмы всякие, в лысого этого жулика, который в мавзолее маринованный, в нынешнего бандита усатого, убийцу? Разорили, падлы, богатую страну, народа перебили до ...ной страсти, сидят у нас на шее, жируют. А мы, мало того, что вкалывать на них должны, как карлы подземные, мы ещё должны всю эту сволочь благодарить, на собраниях орать, на демонстрациях скакать по праздникам. Людям, вот, жрать нечего, а орут, как приказано. Спасибочко вам, говорят, кровопийцам, грабителям. Я, вот, глядя на вас, больше всего чему удивляюсь: как вы, уж точно порядочный человек, можете на них вкалывать, почему на войнах кровь проливали, здоровье загубили? Ордена приняли, а потом вас вместе с орденами выперли на грошовую пенсию. Не обижайтесь, но как собаку, которая под старость зубы растеряла, и брехать уже не в силах. Вам-то может ещё тяжелее должно быть, ещё страшнее, чем Ваньке какому там из Мухосранска, который за всю свою грёбаную жизнь ничего слаще морковки не пробовал. Но вы ж всё своими глазами видели, всю беду на своём горбу перенесли!
- Тут ты прав, Яша. На своём горбу. Я ведь спорить с тобой не буду, потому, что прав ты во многом. Во многом, только не во всём. Я - старый человек, Яша. При царе родился, при царе работать пошёл. И трудящемуся человеку совсем даже не сладко приходилось. В основном, бедно жили. Образование получить единицам удавалось. И в люди совсем немногие выходили. А наш брат, еврей, вообще в этой пирамиде людской на самом низу оказался. Даже место, где ему жить, свободно выбрать не мог. Слышал, конечно, про черту оседлости. Поэтому, когда большевики власть захватывали, евреи почти поголовно за ними пошли. Ещё бы! Кто откажется от обещанной сытости, свободы, образования? И я пошёл. Из окопов. С австрияками воевал в империалистическую. Потом с немцами, с поляками, с Петлюрой, с Деникиным - в гражданскую. Ранен был тяжело, тифом переболел. К стенке ставили махновцы. В комсомол вступил, потом - в партию. Техникум закончил в Одессе учительский. Опять воевал, только на этот раз с беспризорностью. По всей стране собирали бездомных детей, мыли, кормили, лечили, учили. Как могли. Хотя образования совсем не хватало. Я дальше учился, школой заведовал. Ты думаешь, не видел я, что вокруг творится? Видел. Понял: спасение только в одном: работать честно. В безобразиях всяких по возможности не участвовал. На друзей не стучал, учителей своих защищал, как мог. А детей учил. Ты меня знаешь: плохому не учил. Думаешь, ты один у меня такой? Если вспомнить, скольких ребят я на ноги поставил! Сколько человек честными и образованными людьми в жизнь из школы моей вышли.
И когда немцы напали, ушёл на фронт добровольцем. Знал – теперь там моё место. Потому, что пришёл такой страшный враг, страшнее которого мы ещё не видели. Думал: прогоним эту сволочь – заживём, как люди.
- Как люди! Как же? Один фашизм разбили, другой получили на свою голову. Не лучше.
- Ну, не скажи! Гитлер нашего брата убивал сразу и безжалостно. Тут выбора не было. Или воюй, или - в газовую камеру.
- А теперь: работай – не работай, учись – не учись, всё равно светит тебе Воркута или Норильск. Только я, Матвей Ефимович, не из таких. Меня без хрена не сожрёшь! И рабом послушным я здесь оставаться не собираюсь.
- За рубеж захотел? Как? Легально выехать и не мечтай. Не выездной ты, к загранработе тебя близко не подпустят. Убежать нелегально? Ты что, не понимаешь, что на верную смерть пойдёшь? Граница у нас, сам знаешь, на замке. Наверное, такой другой вообще нет. Не зря её «железным занавесом» называют. По морю тоже недалеко уплывёшь. По воздуху, что ли? Тогда лететь тебе до первой пушечной очереди патрульного истребителя. Сам погибнешь и людей погубишь. Опомнись! Последний раз говорю!
- Угадали вы моё намерение. Вот присмотрю ероплан подходящий, и махну отседова к такой-то матери. Как поётся: в далёкий край товарищ улетает.
- С ума сошёл? Выбрось из головы! Герой хренов! Ты, наверное, не представляешь, на кого хвост поднял. Попробуешь только от разрешённого маршрута уклониться, ПВО истребители поднимет. Сам знаешь, шутить не будут. Возьмут в клещи и посадят на своём аэродроме. Не подчинишься – собьют. Пикнуть не успеешь. И когда это ты научился самолётом управлять? Так, что не боишься с асами, прошедшими войну, драться?
- Скажете, тоже. Какой из меня лётчик. Не я один за кордон рвусь. Собралась компания. Так что и пилот есть классный, и штурман грамотный. Больше не спрашивайте. Вам же лучше. Знаете: меньше знаешь – крепче спишь. Спасибо вам за всё, Матвей Ефимович! Душевный вы человек и порядочный. По нынешним временам – большая редкость. Вот, возьмите на память.
Яша протянул на раскрытой ладони массивный браслет с часами. Тускло блеснул жёлтый металл.
- Не возьму. Даже спасибо не скажу. Не знаю, какими путями он к тебе попал, но боюсь, что крови и грязи на нём выше головы. Да и не стоит мне внимание привлекать тысячными часами.
- Ну, Матвей Ефимович, вы, как всегда правы. Я ведь тоже...
Яшка поддёрнул рукав пиджака. На простом ремешке крепились громоздкие серебристые часы. Отец рассмеялся и показал свои.
- Мозер. Дореволюционные. Старая ручная работа. Чистое серебро, рубиновые камушки. Переделаны из карманных на наручные. Тяжеловаты, зато надёжные и сноса им нет. Видишь, у меня такие же с гражданской. Наградные.
Расстегнул ремешок, показал гравировку: «Бойцу ЧОН Гронкину Матвею за меткую стрельбу». Ниже виднелись уже порядком стёршиеся чьи-то подписи.
- Перед строем комиссар наш вручил после боя. Банду ликвидировали. Они на тачанке возили целый сундук часов, браслетов, побрякушек разных. Награбленное. Нескольких чоновцев и наградили трофеями, благо, среди бойцов мастер нашёлся, гравер. А у тебя откуда?
- Отцовские. Тоже с гражданской. Мальчишкой ушёл. Наивный. В прочем, не он один. Тогда наш брат в красную армию валом повалил. Знали бы, дурачьё, чем всё это кончится.
- А кончилась пока тем, что мы единственными оказались, кто Гитлеру шею свернул. Кто мир спас. И евреев спас от поголовного истребления. Мы! Своей кровью, а не «Студебеккерами» и не тушёнкой! Всё ещё впереди, Яша. Не кончилась история на нашем батьке усатом. Слушай! Не могу я тебе всего рассказать, только скоро всё у нас должно перемениться. Сменится руководство, повернёмся снова к настоящему коммунизму. Есть ещё в партии здоровые силы. Потерпи, недолго осталось. Месяцы, а то и дни.
- Заговор, что ли, очередной? Было это уже много раз. Подерётся всякая сволочь, как пауки в банке. Дорвутся до кормушки. А простой народ, как всегда, в очередной раз проведут мордой по забору. Так что не надо мне лапшу на уши вешать. Учёный! Хотел вот вам часы отцовские на память подарить, так у вас такие же оказались. Ладно, продам их тогда на заморской толкучке, всё польза какая-то. А память мне не нужна. Никакая. Отец с матерью в могиле, брат с сестрой знать меня не хотят. Друзей нет, одни соучастники. Вот, мечтал с вами подружиться, а вы мне очередную туфту впариваете. Жалко!
- Я тебе и так лишнего наговорил. Есть знания, и точные знания, которые властям не подчиняются. Хочешь – верь, хочешь - нет! Дело хозяйское. А вот часы отцовские... Тут у меня уже не совет. Просьба! Не продавай! Ни на заморской толкучке, ни нашим любителям. Такая вещь дороже золота. И не может человек жить без памяти, без корней. Эх, Яша! Брось ты эту дурь! Начать с начала – никогда не поздно, да и года твои какие. И наладится жизнь, увидишь.
- Не верю я в чудеса, Матвей Ефимович. А в судьбу верю, в силу свою верю, в ум. В везение. Ладно, не поминайте лихом. Не пропаду. Жалко, не получилось у нас душевного разговора. Я тоже, дурак наивный. Не нужны мне ничьи благословения или советы. Справлюсь! Большой уже мальчик. Прощайте, Матвей Ефимович! Колян вас проводит.
Молчаливый Колян провёл меня какими-то проходными дворами, потом бросил:
- Теперь прямо. Остановку увидишь. До Савёловского довезёт. Такси не бери, и левака.
Я прошёл несколько шагов, оглянулся. Никого. Всё, что только что было, уже казалось мне страшным сном. Не просто страшным, опасным. Смертельно опасным.

Отец.
Страшный сон.

Дома я, конечно, никому о своём разговоре с Яшей не рассказывал. Даже жене.
Прошло недели две. Илья был дома один, когда в дверь постучали. На пороге стоял парень в форменном бушлате с обязательной почтовой сумкой через плечо.
- Гронкин Матвей Ефимович здесь проживает? Письмо заказное.
- Он на работе. Давайте, я распишусь.
- Ты кто?
- Сын.
- Не положено. Когда будет?
- В семь, или полвосьмого.
- Понято.
Повернулся, ушёл. Совсем он не похож на нашу пожилую толстую почтальоншу. В семь тридцать звонит. Я был уже дома. Взял конверт, расписался в разносной книге. Вера, как всегда, почувствовала недоброе на расстоянии. Заглянула через плечо на листок в моей руке.
- Что это значит? Почему МГБ?
- Откуда я знаю. Видишь, вызов к следователю. Завтра, в 10.00. Это не арест. Поговорю, узнаю, в чём дело. Я сам в недоумении. Так что узелок с бельём и сухарями подождёт.
- Вечные твои шуточки! Всё-таки, в чём дело?
- Я тебе только что сказал: не знаю. Или ты думаешь, что это я так разговор со следователем репетирую?
Я, действительно, терялся в догадках. Сам я перед Родиной и Партией чист. Это, конечно, вовсе не служит гарантией от репрессий. И не таких преданных и заслуженных брали, выбивали чёрт знает какие ужасные признания, и ставили к стенке или сажали в лагеря на сверхъестественные сроки. Примеров хватает, в том числе и среди родных, знакомых, друзей и просто сослуживцев. Но сейчас вроде, не сажают. Во всяком случае, простых людей вроде меня. Отдыхает машина репрессий, а в верхах идёт очередная грызня. Не до нас. Неужели кончилась передышка и начинается повый 1937-ой? Хреново. Бежать некуда, семью я никогда не брошу, и здоровья нет. Значит, придётся идти. А дальше, как в анекдоте: «Вешать будете? У меня вопрос: верёвки с собой приносить, или казённые выдаёте?» Смех, конечно, хреновый на лужайке. Поехал, куда денешься?
Вечером вернулся домой мрачный, Вере мог только сказать, что придётся, возможно, ещё несколько раз повидаться со следователем, ведущим это дело, и съездить за казённый счёт в краткую командировку в Баку. Следователь, который со мной беседовал, интеллигентный молодой человек, представившийся старшим лейтенантам Ивановым, произвёл хорошее впечатление. О чём расспрашивал меня этот интеллигентный молодой человек, я, конечно, никому не рассказал, сославшись на подписку о неразглашении. Вера, я думаю, догадывалась, что всё это связано с Яшкой, но, молодец, обсуждать происходящее не стала. И так тошно. А учить меня не надо, не первый раз я с властями общаюсь.
Меня другое мучило: как эти чекисты на меня вышли? Неужели знают о моём разговоре с Яшей, когда я его отговаривал? Что, у них, значит, по стукачу в каждой блатной компании? А что, вполне может быть. 150 миллионов населения: 75 лимонов трепачей и 75 лимонов стукачей. Порядок! Ладно, не бьют пока – уже счастье. Бить будут – со своими ранениями помру через пятнадцать минут. Страшно только, если возьмутся за Верочку и детей. Об этом лучше не думать.
Ещё через два дня улетел я за казённый счёт в Баку, вернулся через день. Не один. Следом ввалились к нам незваные гости: Яшина сестра Таня, (та, которая отзывается ещё и на Тусю, и даже на Берту) и младший брат Шурик. Они, как и я, летали на опознание Яши. Ребят было не узнать. Субтильная кисейная барышня Танечка заметно поправилась, лицо обветренное, грубоватое. Сашка в форме суворовского училища: рослый парень в чёрной шинели с красными петлицами и погонами. Когда снял шинель, предстал во всём великолепии парадно-выходной формы: сияют начищенные пуговицы, на мундире какие-то значки, на погонах вице-сержантские лычки. Вера наспех накрыла скромный стол. Саша сразу сказал, что вина не пьёт, Таня, не чинясь, приняла бокал портвейна, стала рассказывать. Пошла по стопам отца, заочно прошла курс Воркутинского филиала МИСИ, теперь она инженер-строитель, специалист по системам водоснабжения и канализации. Живёт по-прежнему в Воркуте, работает в одном из местных СМУ. Работа нравится, да и платят нехило, учитывая северную надбавку. Сходила замуж, развелась. У неё своя двухкомнатная квартирка. Не хоромы, конечно, но жить можно. Замуж второй раз не торопится. По Москве, конечно, скучает, но понимает, что вернуться сюда ей можно, пожалуй, только одним способом: выйти замуж за скромного, непьющего, образованного москвича. Это всё равно, что звезду с неба снять и на грудь повесить. Грудь, конечно, в полном порядке, вот только со звёздами проблемы.
Сашка пока мрачно молчит, от вина отказывается, почти ничего не ест. Бледен и задумчив. За него Танечка говорит. Сашка в этом году заканчивает курс Суворовского музыкального училища. Специализация – духовые. Сашка играет на трубе. По результатам всех испытаний он – в первой десятке выпуска. А это значит – возможность поступить в Консерваторию или в институт имени Гнесиных, получить высшее образование. Другой вариант, тоже очень неплохой – приём в один из престижных оркестров. Такие есть в системе Минобороны, один Краснознамённый ансамбль им. Александрова чего стоит. Если туда не попадёшь – так хороший оркестр есть в каждом военном округе. Есть и отраслевые, по родам войск, оркестры и ансамбли. Сухопутные войска, авиация, флот! Хороший музыкант не пропадёт. А со временем можно и в общегражданские оркестры перейти, их вообще немереное количество. Талант, конечно, очень важен, но не менее важен и приличный личный листок по учёту кадров, пресловутая анкета. Вот Сашка и замандражил. Что ему придётся в анкетах писать? Что старший брат погиб при попытке бежать за пределы СССР? С такой анкетой пустят играть разве что, в какой ни будь занюханный оркестрик, играющий по провинциальным домам культуры и халтурящий на свадьбах и похоронах («жмурика лабает»). Ужас! Вот Сашка и впал в глубокую депрессию. На допросах можно что угодно говорить, в чём угодно клясться, но в графе анкеты всё равно придётся писать короткую и страшную правду.
Останки пассажиров отвезли в Баку, в морг судебной экспертизы. Когда санитары выкатили из морозилки первую каталку с обгоревшими останками, Сашка грохнулся в обморок. Тане дали понюхать нашатыря, она держалась, но тоже не смогла опознать старшего брата. Наступила моя очередь. На войне я и не такое видел, в обморок не падал, но внятного ответа на то, что ему показывают останки Яши, тоже не дал, сумел только отобрать пятерых, ростом и сложением похожих на беднягу Якова. С тем и вернулись в Москву, ждать окончания следствия.
По старой памяти, мы с мамой оставили Яшиных родных пожить пока у нас. Следствие это разрешило. Таню устроили на пресловутой немецкой стиральной доске, переделанной в откидную койку, Сашу уложили на стульях на кухне. Там теплее. Не знаю, как они спали, но утром вид у наших гостей вызывал только жалость.
Допрос Тани и Саши был очень коротким. Ничего существенного они сообщить не могли. В соседних кабинетах допрашивали Яшкину компанию, шпану и воришек. Меня пригласил для обстоятельного разговора тот молодой интеллигентный следователь, с которым я уже беседовал в первый день. Принесли чай. Сначала следователь рассказал коротко о том, что же произошло в Азербайджане. Прочёл заключение экспертов.

Контора

Пока не удалось даже установить, сколько человек участвовали в угоне самолёта, и как они прибыли в Баку. Скорее всего, поездом. Билеты на самолёт купили на рейс Баку – Тбилиси . Всё говорит о том, что планировал угон самолёта человек, хорошо профессионально подготовленный. Пилот или штурман. Скорее всего, имеющий опыт войны. Линия Баку – Тбилиси – местная. Пассажирооборот незначительный. На линии эксплуатируются тихоходные одномоторные бипланы АН-2 в пассажирском варианте АН-2ТП, рассчитанные на перевозку 12 пассажиров с багажом не более 25 кг на каждого. Пилотируют самолёт два лётчика. Они же отвечают за соблюдение маршрута и связь с аэропортами отбытия и прилёта. Рейс Баку – Тбилиси следует без промежуточных посадок. В крыльевые баки заливается 1200 литров бензина, это их полный объём. Рейс проходит по горной местности, значительно сокращающей возможность аварийной посадки. В аварийных и других форс-мажорных ситуациях посадка возможна только на аэродромы Гюмри или Нахичевани.
Взлёт злополучного рейса прошёл нормально, самолёт лёг на курс. Однако через 20 минут связь оборвалась. Самолёт не отвечал на вызовы как на штатной, так и на запасной частоте. Не работал также автоматический передатчик сигналов аварии – радиомаяк, включающийся при авариях воздушного судна. Были немедленно оповещены все аварийно-спасательные службы Аэрофлота и ведомств. О сложившейся ситуации было доложено в штаб ПВО ЗакВО. Через десять минут в воздух было поднято звено истребителей-перехватчиков МИГ-15 (две машины) и самолёт воздушной разведки. Вскоре АН-2ТП был обнаружен. Он самовольно изменил курс на юг – юго-запад и двигался к советско-иранской границе. В выбранном самолётом-нарушителем направлении мест, пригодных для посадки, не имеется. Очевидно, нарушитель хотел пересечь территорию Ирана и приземлиться на один из аэродромов НАТО или гражданских аэродромов северной Турции. Самолёты-перехватчики приблизились к нарушителю на максимально возможное расстояние и дали несколько предупредительных пулемётных очередей. Нарушитель на радиовызовы не отвечал, на предупредительный огонь перехватчиков не реагировал, резко снизился и продолжал двигаться к государственной границе СССР. Было принято решение об открытии огня на поражение. После чего нарушитель упал в горной местности в нескольких километрах от границы.
Комиссия Аэрофлота, рассматривавшая результаты катастрофы, причиной аварии назвала ошибку пилота, снизившего самолёт до опасной высоты. Скорее всего, биплан АН-2 задел своим неубирающимся шасси дерево или скальный выступ, оказавшийся на его пути. При падении самолёт скапотировал , разрушился, бензин, оставшийся в баках, загорелся. Наряд пограничников, подошедший к месту падения самолёта, обнаружил только сгоревший корпус, из-под обломков которого были извлечены сильно обгоревшие тела лётчиков и пассажиров. Положение останков говорит о том, что в кабине пилотов кроме двух членов экипажа находилось ещё два человека, Ещё два человека блокировали проход к кабине экипажа. Опознать кого-либо из людей, находившихся в самолёте, не представляется возможным.
- Ну, вот. Допрыгался ваш Яшка. Сам погиб и сколько человек погубил. Причём то, что это Яшкина работа, так это наша рабочая гипотеза. Опознать-то никого не можем. Ведь не исключено, хотя и маловероятно, что пыталась угнать аэроплан какая-то совсем другая компания. А Яшка со своей бандой скрывается неизвестно где. Выжидает, или даже сумел удрать каким-то хитрым способом. Пока что мы в тупике. Всех погибших в самолёте теперь можно опознать только после реконструкции лиц по черепам. По методу профессора Герасимова, того самого, который Тамерлана лепил и нашего Ивана Грозного. Это дело долгое.
- Неужели ничего не осталось приметного? Что не горит?
- Оружие нашли. У пилотов его, как раз нет. Не положено. А у бандюков два ТТ, «Вальтер» и Наган. Краденые, конечно. Такой клубок можно год разматывать и ничего не найти. Часы были у всех, все и расплавились. Шутка ли: тонна авиационного бензина, дюраль и перкаль для обшивки. Такое пекло!
Следователь достал из сейфа картонную коробку, выложил на стол какие-то угольки. Я минуту рассматривал спёкшиеся чёрные комочки, потом снял с руки свои серебряные часы, положил рядом с ними.
- Находите сходство?
Старлей полез в ящик стола, достал большую лупу.
- Вот, прямо как у Шерлока Холмса. Сейчас поглядим.
И через минуту:
- Да, ваши и вот эти, оплавленные, но всё же частично сохранившиеся, похоже, одинаковые. Откуда у вас такие?
- Вы надпись посмотрите на крышке. Это дореволюционные ещё часы. Фирмы «Мозер». Точные, надёжные. Карманные. Потом их наладились наши умельцы в наручные переделывать. В Красной Армии наручные часы ценились: не надо в карман лезть, руку поднял, и знаешь точное время. Меня наградили за меткую стрельбу.
- Вы подробнее.
- Я в ЧОН служил, в Частях Особого назначения. Воевали с бандитами на юге Украины. Фрунзе и Котовский белых разбили, потом махновцев, потом с Польшей была война. Крупные подразделения белых и других всяких Красная Армия разгромила, а малых банд осталось очень много. Вот за ними и гонялись по степи. Беспощадная была война. Пленных не брали. Бандит? – К стенке! Уголовного кодекса не было, судили по революционной совести. Тактика у нас была особая, сами изобрели. В конном строю эскадрон строился попарно. Рослые здоровые бойцы стреляли, конечно, если нужно, но больше рубили бандитов шашками. А такие как я, кто помельче, прикрывали их огнём. Стреляли не спешиваясь, прямо с седла из карабинов или, кому повезёт, из маузеров. На скаку попасть правильно – целая наука. Я, как видите, её превзошёл. Коней берегли. Хороший конь, считай, гарантия, что живым останешься.
- Вот это жизнь! Завидую даже.
- Не жалейте. Тяжёлая служба. И до лазарета далеко, и жрать всю дорогу хочется. Ешь, что добудешь. Тыла сплошного не было. А бандиты по хуторам прятались, фиг выковыряешь. Сытые, в чистое одетые, с бабами спят. Мы вот так однажды подъехали к богатому хутору, думали: водички попьём колодезной, умоемся, перекусим. Кони отдохнут. А по нас из-за плетня как врежут из «Максима»! Коня подо мной убили сразу. Такой конь был! Кличка «Варвар». Умный, всё понимал, за мной ходил, как собака. В этом бою потеряли многих, а меня ранило тяжело, в грудь навылет. Хорошо, молодой был, здоровый, живучий. Довезли меня ребята до околотка. Отлежался. Тогда ведь не то, что Пенициллин, йода и бинтов не хватало. Только из госпиталя вышел – тиф. Тиф тогда по всей Расее свирепствовал. Через месяц вышел тощий, голодный, еле живой. Вместо кителя добротного, английского, который с одного офицера снял, гимнастёрка рваная. Опорки на ногах.
- Как с офицера?
- Молча. Ему он уже не понадобился. Как и сапожки хромовые.
- Ясно. А дальше что?
- Партия учиться послала. Очень мало было среди нас образованных людей. Я в РСДРП с двадцать четвёртого года, в Комсомоле – с восемнадцатого. Вот, приняли в педтехникум, без экзаменов. За происхождение. У меня, сами понимаете, вся гимназия - или в окопах, или в седле. Два года поучился – мобилизовали на борьбу с беспризорщиной. Организация такая была – Чрезвычайная комиссия по борьбе с детской беспризорностью, ДЧК. Председатель тот же самый, что в ЧК – ОГПУ – Дзержинский Феликс Эдмундович.
- Неужели виделись?
- Только на собраниях: я в зале, он в президиуме или на трибуне выступает. Сами понимаете: нас много, он – один. А что вы про часы Яшкины не спрашиваете?
- Рассказываете очень интересно. Такая жизнь! И память у вас прекрасная. Надо вам воспоминания написать, что ли. И про революцию, и про двадцатые – тридцатые, и про войну. Я ведь не просто так, я справки нужные навёл.
Тут мой следователь полез в ящик стола, и на свет появилась толстенная папка с буквами МГБ и моей фамилией. Честно признаться, стало мне очень неуютно. Такая уж репутация у этой знаменитой организации.
Каждый раз, когда я отправляюсь на Лубянку, Вера плачет. Плачет! Железная женщина плачет! Тихо так хнычет, чтобы дети не слышали и не видели, но плачет. А когда я возвращаюсь, ставит на стол что нибудь вкусненькое и неизменную бутылочку моего любимого портвейна. Интересно, где у неё винный погреб? Я думаю, эта задача даже всемогущему МГБ не по зубам.
Как-то я всё же спросил, не где вино прячет, конечно, а почему это у неё глаза на мокром месте, и ахнул. Оказывается, Вера считает, что дело Яши – ширма. Если не ширма, то не главное. Думает, что на самом деле власти интересуются Максимом. Она уже давно заметила все Максовы странности: внезапные появления и такие же внезапные исчезновения, «рабочие места», совершенно непонятно где расположенные, деликатесы, которыми он нас очень обильно угощает, то, какое влияние он незаметно получил на Ленку и Илью. Даже наш гордый и бесстрашный котяра Пух боится Максима, никогда даже близко к нему не подходит, а в те дни, когда Макс живёт у нас, кот по вечерам убегает из дома и ночует неизвестно где. И ещё одна странность: наш тихий, робкий, страдающий пороком сердца и целым букетом сопутствующих болезней сын в считанные месяцы окреп, избавился от порока, вечных простуд, научился драться, и из несчастного забитого отщепенца перебрался в элиту класса. Старых обидчиков избил, шпана его не трогает. В табеле – сплошные пятёрки. У меня педагогическая практика – позавидуешь, но с таким случаем сталкиваюсь в первый раз. Больше на колдовство похоже, но мы, марксисты-ленинцы, в колдовство не верим, в Бога тоже не верим, теперь, похоже, и в коммунизме разуверились. Временами страшно делается. На войне так не боялся.
Однако на всех допросах, а наши задушевные беседы с интеллигентным старшим лейтенантом Ивановым, если называть вещи своими именами – настоящие допросы, так вот, на допросах о Максе – ни слова, как будто его нет. О чём угодно вопросы, только не о нём. Он что – человек-невидимка?
Последний допрос дал, наконец, результаты. Когда следователь рассмотрел почерневшие и оплавившиеся старинные часы, он, наконец, спросил:
- Вы считаете, это важная улика?
- Без сомнения. Придётся нам вернуться немного назад. Когда я был директором школы, в которой учился этот самый Зильбершот, Яков был для меня, как заноза. Способный и энергичный парень, но хулиган страшный. Знаете, конечно, что после всяких художеств, приходится вызывать в школу для собеседования родителей хулиганов. После каждой выходки этого Якова ко мне приходил его отец. Очень достойный человек. Прораб отраслевого СМУ.
- Это что?
- В Москве есть большой машиностроительный завод. Сейчас у него есть, конечно, номер почтового ящика и условное название. У нас на Соколинке (район такой – Соколиная гора и улицы с 1-ой до 8-ую улицы Соколиной горы – поправился я) почти всё взрослое население работает на этом заводе. Завод расширяется, строит новые и перестраивает старые цеха, строит и дома для рабочих, Дом Культуры, стадион. Богато живут, от города не зависят. У завода для всех таких работ есть своё строительно-монтажное управление СМУ завода №... Платят хорошо и работа престижная. Вот яшин отец, Борис Григорьевич, там и работал. Школа моя у завода подшефная. Помогают хорошо с ремонтом, с мебелью, с благоустройством. Другие директора только завидуют.
- Так вот, беседую я в очередной раз с Борисом Григорьевичем, глянул невзначай на его руку – а там мои часы. Вернее, точно такие же. Разговорились. Оказалось, что он мальчишкой в 1919 году сбежал из дома и вступил в Красную Армию. Гражданская война уже кончалась. Но успел хлебнуть горяченького. Отличился, как и я, при ликвидации бандформирований. В разведку ходил, переодетый в крестьянское. Наградили часами. В то время часы у мальчишки четырнадцати лет – очень большая редкость. Можно?
Взял в руки оплавившийся корпус. На крышке никаких следов гравировки. Вот незадача. И тут меня осенило.
- Вообще, принято было надписи делать на внутренней крышке корпуса. Очень часто в карманных часах делали два корпуса: внутренний ювелирный и наружный для защиты механизма от влаги и ударов. У меня, видите, наружный корпус сняли, когда переделывали часы с карманных на ручные. А здесь наружный корпус остался. Ножик есть? Сейчас откроем, посмотрим.
- У нас для этого специально обученные люди есть. Пошли!
Следователь запирает папку в сейф, проверяет ящики стола, потом мы мчимся через всё немаленькое здание куда-то под самую крышу. Звоним. Нам открывает дверь пожилой мужик. Глубокие складки на щеках, на лбу бинокулярная лупа.
- Иван Васильич! Вот часики бы открыть.
- Вечно ты горячку порешь. Давай, показывай.
Зажимает часы в какое-то хитрое приспособление, включает сильную лампу.
- С пожара?
- Авиакатастрофа.
- Тяжёлая история.
Несколько минут возится с часами, потом я слышу скрип, щелчок.
- Надпись снимать? Или к Вальке потащишь?
- А можете?
- Делов – то.
У Ивана Васильича над столом укреплён штатив с фотоаппаратом и вспышкой. Щелчок, секунда ослепительного света.
- Завтра в обед приходи.
- Ну, спасибо тебе огромное Иван Васильич!
- Из спасиба шубы не сошьёшь.
Склонившись над столом, читаем. «Бойцу ЧОН Зилбершоту Борису за храбрость. Комиссар...» далее неразборчивая надпись. Ура!
Пока идём к кабинету, Иванов молчит. Не полагается в этой организации в коридорах свои проблемы решать. Но в кабинете даёт волю эмоциям.
- Решили задачу! Прямая улика! У нас, конечно, была информация о готовящемся угоне. Агентурные данные. А они часто бывают неточными. Бывает, фантазируют информаторы или ситуации не понимают. Разобраться в этом всем можно, но долго и хлопотно. А теперь, когда известен основной фигурант, установим и остальных. Выясним, были ли соучастники. И можно дело закрывать.
Я не понял, каким образом он доложил о нашей находке, но разговор наш прервался приходом нового человека. Майор, лет пятидесяти, но уже седой. С вскочившим со стула Ивановым здоровается за руку, мне кивает.
- Вот, товарищ майор, главный наш свидетель. Гронкин Матвей Ефимович. Мы с его подачи рассмотрели вот этот вещдок – часы. Его они, Зильбершота.
Майор берёт протянутую ему лупу, долго рассматривает часы.
- Не врала, значит, твоя Цыганочка.
- Точно. Теперь и погибших идентифицируем, и всю их компанию накроем.
- Ну, с Зильбершотовой шайкой пусть Петровка разбирается. Жульё, не по нашей части. Кроме нескольких, знаешь, кого.
Взял стул, устроился перед столом следователя ко мне поближе.
- Так вот вы какой, Матвей Ефимович. Рад познакомиться. Макаров Всеволод Игнатьевич. Можно просто Всеволод Игнатьич.
Обмениваемся рукопожатиями. Рука у него тёплая и сухая. И твёрдая, как у слесаря. Симпатичный мужик, располагающий к себе.
- Если не затруднит, покажите ваши часы. Просто из любопытства.
Я расстегнул ремешок, протянул свой «Мозер». Он повертел его бережно.
- Вещь! Умели же делать. Сколько они вам служат?
- Наградили в двадцать втором. Мы тогда банду Зелёного ликвидировали. Тог самого, который в Триполье комсомольцев казнил. Жуткий был тип, и банда – отпетые все. Мы их в плен не брали. Для таких - никаких амнистий. Этот Зелёный в своей тачанке целый сундук награбленных драгоценностей возил. Сундучище неподъёмный, кованый. Золото, камушки переписали, упаковали и в Москву отправили тогдашнему Наркомфину Сокольникову. Часы и портсигары попроще комбриг наш разрешил пустить на награды бойцам.
- Кто командовал?
- Котовский Григорий Иванович. Часы эти из его рук получил. Часы карманные, тяжеленные, как гиря, но ход – безукоризненный. Столько лет мне служат, я их только чищу и смазываю периодически. В двадцать шестом переделал корпус на наручные. Но это только внешнюю крышку снял. Механизм, циферблат и прочее не трогал. Вы спрашиваете, сколько лет часам? У меня они как раз получается - тридцать лет. К Зелёному в лапы часы эти точно попали не с фабрики. Скорее всего, они до первой мировой сделаны, значит, на круг им сорок лет получается. С перерывами, конечно, носил. Смеяться будете, но меня ещё дважды часами премировали. В 1936 – наручные, первого государственного часового завода в Москве. С ними на фронт ушёл в сорок первом. В болоте утонули. В 1946 – трофейные швейцарские. Племянник подарил. Два года швейцарца носил, потом сестре отдал. У неё муж погиб на фронте, двое мальчишек остались. Деньгами помочь не мог. Часы она продала, какое-никакое подспорье.
- Где вы воевали?
- Летом и осенью сорок первого в обороне сидел. Волховский фронт.
- Это где?
- Севернее нас был Ленинградский фронт, южнее – Северо-западный. Да солдатам главное не это. Главное – чтобы свои были и справа, и слева и в тылу. Наша дивизия Народного Ополчения дислоцировалась севернее Мги. Меня, как учителя по профессии, назначили политруком роты. Отступали тяжело. Когда в районе Мги зацепились, от роты, считайте, один взвод остался. Командиров – не одного. Меня командиром назначили. Приказ простой – продержаться. Сколько можно. Оружие – трёхлинейки Мосинские, бутылки КС и один ручной пулемёт Дегтярёва. Немцы, сволочи, загнали нас в болото. Ну, болото – не болото, но заболоченный участок леса. Окапываться нельзя – вода. Сколько могли, повалили деревьев, соорудили засеки, для личного состава шалаши – не шалаши, хижины такие. От пуль почти не спасали, но маскировка получилась хорошая. Фрицы в болото не полезли. Обстреливали из миномётов. Это – без толку. Мины или тонули в болоте и не взрывались, или рвались глубоко в грунте, разлёта осколков не было. Тогда стали бомбить. Бомбы обычные, осколочно-фугасные чаще всего тонули в болоте, потерь у нас почти не было. Но обнаглели: летали на бреющем, швыряли всякий мусор, металлолом и листовки. Не знаю, какой идиот там у них этим занимался.
- Что за листовки?
- Картинка с надписью: «Бей жида-политрука! Морда просит кирпича!» и пропуск в плен. Бумага хилая, в самый раз на подтирку. Что плохо: огонь не разведёшь, каши не сваришь. Сухари скоро кончились. Однажды ночью прилетел наш «Лесник».
- Какой –такой Лесник?
- Самолёт. Знаменитый биплан У-2, его потом в По-2 переименовали. На всех южных фронтах его прозвали «Кукурузник», а у нас – «Лесник». Вот он несколько тюков сбросил. Сухари и патроны к трёхлинейке. До сих пор вспоминаю, как это вкусно, когда сухарь ржаной размочишь в болотной воде. Раздал патроны, набил диск «Дегтяря». И во время очередного налёта дождался: одномоторный «Юнкерс-87» шёл точно на меня, я хорошо видел даже мерцающий диск вращающегося пропеллера. Пристроил пулемёт на бревне, и когда самолёт был, казалось, рядом, всадил в него длинную очередь. Не знаю точно, куда я попал, и патроны были обычные: старые, добрые образца 2006 года. Фриц задымил, проскочил над нашими головами, упал где-то в тылу и подорвался на своих же бомбах. Сбросить их не успел. Мы, признаюсь, приободрились. Можем, значит, даже с нашими винтарями бить фрицев с их хвалёной техникой.
- Так вы не в окружении были?
- Нет, входили в общую систему обороны, просто место дислокации тяжёлое, практически недоступное для организации снабжения. Телефонная линия работала, хотя и с частыми перебоями. После того, как немцы потеряли самолёт, они швыряться мусором и листовками перестали, и засыпали нас осколочными бомбами-«бабочками». Такая зараза с пропеллером, которая опускается медленно, в грунт не закапывается и даёт разлёт массы мелких осколков. Вот такой осколок я и схлопотал. Прямо в брюхо. Не вовремя привстал из цепи. Ребята меня перевязали кое как, и на шинели волоком перетащили в тыл. Потом рассказали: без малого восемь километров то ползком, то перебежками. Хорошо, я в сознание не приходил. Тут, на наше счастье, и приказ вышел об отступлении – спрямляли линию фронта. Меня из медсанбата сразу в эвакогоспиталь, оттуда – на санпоезд. Эшелон шёл через Москву, врачи увидели, что кончаюсь, сгрузили и перенесли в госпиталь. Отличный, надо сказать. Бывшая больница имени Коминтерна. Там меня и починили. В сентябре уже работал уполномоченным по эвакуации детей в тыл. Ну, тут всё, наверное, написано.
И я указал на пресловутую папку.
- Да, мы в курсе. А вам спасибо огромное за рассказ. Так здорово. Вы, часом, записать свою историю не пробовали?
- Нет, работа такая.
- А зря! Интереснейший человеческий документ бы получился. Ну, а что касается нашего расследования: спасибо за помощь. Не будь вас, мы бы ещё долго этот клубок распутывали. Министерство просвещения вместе с МосГорОНО наградной лист на вас подготовили. Представляют к ордену Ленина за многолетнюю героическую работу в отрасли народного образования. За войну награды есть?
- Только золотая нашивка за тяжёлое ранение. А по совокупности – Трудовое Красное знамя в 1946.
- Заслужили. Конечно, эта история с Зильбершотом и его бандой может вам здорово повредить. Не тревожьтесь. Заступимся. Вот товарищ Иванов соответствующее письмо подготовит. Подпишем, у кого надо. Нам не отказывают. Давайте ваш пропуск, подпишу. Дорогу не забыли? Отдыхайте. Вы стране нужны.

Следователь Иванов

Как только дверь за беднягой Гронкиным захлопнулась, майор руки потёр.
- Ну, вот уж не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Повезло тебе, лейтенант. Да и мне тоже. Такое дело раскручивается! Ты уловил?
- Нет пока, товарищ майор.
- Тогда слушай. Очень всё в строчку ложится. В стране существует сионистское подполье, попросту говоря – жидовский заговор. Руководитель, или, там, один из руководителей – этот самый Гронкин. Одна из ячеек – Зильбершот. Фамилии-то одни чего стоят! Зильбер этот долбанный по команде Гронкина организует угон самолёта за рубеж. Наша доблестная авиация побег пресекла. Банда Зильбера погибла, Гронкин арестован, и даёт показания. Называет других членов организации, связных, пути и способы организации преступных контактов с США и Израилем.
- Как?
- Ты что, совсем? Отправим в Сухановку , там и не такие соловьями поют. Да он, дурак, ведь сам только что в преступной связи признался. Не уловил? Молодой ещё. Он, когда про бандитское золото рассказывал, сообщил, что отправили его наркомфину Сокольникову. Слыхал про такого? Тёмный ты, старлей. Учись, пока я жив. Настоящее имя этого Сокольникова - Гирш Я́нкелевич Бриллиа́нт. Родом брильянтик этот из местечка Ромны Полтавской губернии. 26 июля 1936 года арестован по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра», в том же месяце исключён из состава кандидатов в члены ЦК и из партии. На открытом судебном процессе признал свою вину и 30 января 1937 года приговорён к 10 годам тюрьмы. 21 мая 1939 убит заключёнными в Верхнеуральском политизоляторе. Вот такая крупная рыба попалась. Рыба фиш .
И заржал, довольный.
- Мои задачи?
- Оформи быстро ордер на арест. Завтра не успеем, но послезавтра будем брать. А дальше – будешь делать, что я скажу. Вперёд, парень, на мины, за орденами! Не мандражи!

Отец

Я пришёл домой совершенно разбитый. Проще платформу щебёнки разгрузить одной только совковой лопатой, чем с этой публикой разговаривать. Мечтал только об одном: выпить вина и завалиться спать. Хорошо на Лубянке приняли, очень любезно разговаривали, но чувство опасности меня ни на минуту не отпускало. Такое было, пожалуй, только на войне, когда бойцы спят, а ты обходишь редкие караулы.
Вера открыла мне дверь, шепнула в тамбуре:
- Максим у нас. Уже два часа сидит, тебя дожидается.
Сбросил пальто в прихожей прямо на пол. Потом подниму.
Максим:
- Добрый день, Матвей Ефимович! Не удивляйтесь и не сердитесь, пожалуйста. Но придётся вам сейчас съездить со мной в одно место.
- Какое ещё место?
- Безопасное, Матвей Ефимович. Детям тоже лучше с нами поехать, и Вере Марковне. Я не шучу. Это очень серьёзно. Деньги возьмите, документы. Вещи в расчёте того, что два – три дня придётся у меня пожить.
- Не играй в загадки, Максим. У тебя – это где?
- В Москве, Матвей Ефимович, в Москве. Но там безопасней будет. Где Леночка?
- Приедет через час-полтора.
- Будем ждать, но тогда уже сильно торопиться придётся. Так что вещи нужные – сразу.
- А если мы не согласимся?
- Согласитесь. Прислушайтесь к себе. Как на войне, когда всё тихо-тихо, а опасность рядом ходит.
Как это он угадал? А Вера хлопочет у стола.
- Надо ехать, Мойна. Надо! О детях подумай!
Я только вздохнул. Разлил портвейн по стаканчикам. Выпили. Бедняга Максим, непьющий, с кем связался. Теперь, хочешь – не хочешь, а приходится эту гадость пить. Максим проглотил стопарик зелья, подошёл к отрывному календарю и вырвал листок. Не сегодняшний, завтрашний. 3 марта 1953 года .
- Вот, возьмите на память.
- Ты чего?
- Берите, берите.
- А, понял, понял, спасибо. И за сувенир, и за бомбоубежище. Думаете, беспорядки начнутся?
- Мне думать по штату не полагается. Собирайте тревожный чемоданчик. Я –носильщик и сопровождающий.
- Интересно, кто тогда твои начальники?
- Познакомим. Постельное бельё не берите. Там найдётся.
- Надеюсь, не в тюрьме? И чего же ты тогда у нас ночевал?
- В образ вживался. По Станиславскому. Был такой знаменитый антисемит.
- Шутник ты, я погляжу.

Эпилог.
Квартира. Илья.

Восьмиэтажный кирпичный дом на Нижней Первомайской. В народе такие дома называют сталинскими, в литературе этот архитектурный стиль полушутя – полусерьёзно «советским ампиром». Красивая фигурная кладка, лоджии, застеклённые эркеры. Внутри – большие комфортабельные квартиры, разумеется, со всеми удобствами. Просторные лифты. Планировка этажей – коридорная, с общими пожарными лестницами на торцах. На первом этаже – место дежурного коменданта. Всё под контролем, органы не дремлют. Формально дом приписан к АХУ АН СССР. В народе его так и называют: «дом академиков».
Подъехали. Максим дружески здоровается с дежурным.
- Вот, гостей привёз. Ненадолго. Жить будут в нашей квартире. Сейчас их размещу и спущусь с паспортами. Пропуска будем оформлять?
- Только если для ночного времени.
- Они люди тихие, семейные.
- Проходите, проходите.
Квартира на восьмом этаже. Окна смотрят на юг. Под нами густо застроенное Измайлово. В основном, то, что успели построить пленные немцы в первые послевоенные годы. Сплошной баухаус . Застройка продолжается и сейчас, но уже более нарядными домами.
Максим отводит нас в скупо обставленную комнату. Шкап, диван, две кушетки у стен. Круглый стол под оранжевым абажуром посредине. Буфет со скромной посудой. Зато в углу невиданная доселе вещь – холодильник. Электрический. Время от времени включается, дрожит и тарахтит. У противоположной стены тумбочка, а на ней другое чудо техники – телевизор, прячущий крошечный экран за линзой внушительных размеров. Пока что молчит и ничего не показывает.
Нас сразу же зовут в соседнюю комнату. Знакомиться. В скудно обставленной комнате целая стена занята приборами. Удивляет полное отсутствие стрелочных приборов. Зато много светящихся зелёным цветом цифровых табло, перемигиваются разноцветные сигнальные лампочки. На нескольких телевизионных экранах – улицы, заводские цеха, институтские аудитории. В первые минуты я никак не мог понять, что же здесь не так. Потом дошло: экраны светились и переливались всеми цветами радуги. Чудо! Фантастика! Рядом со стеной собранная гармошкой штора. Приборы секретные прятать, понял я. Не всем они доверяют. За большим столом двое мужчин средних лет. Максим рассаживает нас, сам скромно садится с краю, ставит перед собой крошечную коробочку, нажимает незаметную кнопку. Говорит один из хозяев:
- Давайте познакомимся. Зовут меня Эдуард. Если полностью, то Эдуард Викторович Карасёв. Не звучит. Называйте просто по имени. Я научный сотрудник института, который мы наполовину в шутку, наполовину всерьёз называем «институтом экспериментальной истории». Разумеется, какие либо эксперименты в историческом процессе исключены. Сами понимаете, мы не собираемся переигрывать Великую Отечественную войну, не похищаем Альберта Эйнштейна или, к примеру, нашего Льва Ландау, не строим самолёты в девятнадцатом веке. Мы просто пытаемся понять многие до сих пор неясные моменты в истории человечества. Зачем? Дело в том, что развитие человечества не прекращается ни на минуту, ни на шаг. У прогресса свои законы. Их нужно знать. Сейчас мы уже можем не только быть пассивными наблюдателями, летописцами, не только быть участниками событий, сущность которых и результаты остаются тайной для их современников. Мы пытаемся активно воздействовать на ход истории. Как ни странно, но иногда для таких воздействий не нужно приводить в движение огромные массы людей, развязывать войны или совершать революции. Существует теория так называемых слабых или точечных воздействий. Фактического материала катастрофически не хватает. Оказывается, мы плохо знаем собственную историю. Что-то знаем, чего-то – нет. На наше счастье, физики, в конце концов, научились манипулировать не только пространством, но и временем. Очень, конечно, осторожно, но проникаем мы в прошедшие века. Проверяем достоверность известных фактов и находим новые. Обычная работа. Вот Реваз и я этим и занимаемся, а Макс аппаратурой управляет и отвечает за связь. Заодно и материал набирает для своей работы. Как вы говорите – диссертации. До того понабирался, что познакомился с вашей семьёй, а в Леночку попросту влюбился. Как вы неизящно выражаетесь: «по уши втрескался».
Ленка стала красней нашего флага, Максим показал оратору кулак нехилого размера, и только отец с мамой никак не прореагировали. Очевидно, сказанное не было для них новостью. Эдуард продолжал.
- Так как мы живо интересуемся сороковыми, пятидесятыми и шестидесятыми годами, то не оставили своим вниманием нашу страну, её науку, технику, политику. Важнейшие институты, такие, как МГБ, армия, правительство. Естественно, и личность Сталина. Узнали, что дни Сталина сочтены. Узнали, что МГБ готовится к государственному перевороту. Узнали, в частности, что готовится масштабная провокация, в которой одной из ключевых фигур и, соответственно, жертв, намечают использовать Матвея Ефимовича. Вот поэтому мы вас сюда и привезли – переждать грозу. С точки зрения экспериментальной истории, это воздействие слабое. Допустимое. Так что, милости просим! И вы уж не сердитесь, но уважаемого Матвея Ефимовича мы малость поэксплуатируем. Такая личность, такая биография и, что не менее важно, такой ясный ум и прекрасная память, что я бы себе никогда не простил, если бы упустил такую возможность. Тем более, он наш коллега – историк. Из тех историков, которые активно на историю воздействуют. Если надо, то с оружием в руках. И Вера Марковна может рассказать немало интересного, и Леночка с Ильёй. Заранее вам за это благодарен.
А сейчас прошу к столу. Вернее, мы уже за столом. Давайте за такое знакомство шампанского выпьем. Настоящего крымского. У нас такого нет. Макс, откупоривай!

Зарегистрируйтесь чтобы оставлять комментарии

Войти

Забыли пароль? / Забыли логин?